Учительница строгого режима - Саша Черникова

Но я держался. Стиснув зубы до хруста, я держался. Потому что иного пути не было. Потому что завтра нужно будет снова встать и снова попытаться. Снова стать этим чёртовым роботом. Хотя бы ради призрачного шанса, что однажды он перестанет смотреть на меня с ненавистью.

Тишина в доме повисла на несколько дней, но она была другой. Уже не пустотой, а скорее тонкой, прозрачной тканью, которую мы с Даней только-только начали натягивать над пропастью нашего взаимопонимания.

А потом зазвонил звонок.

Это был не короткий, вежливый звонок почтальона или курьера. Это был долгий, настойчивый, разухабистый гудок, извещающий о прибытии парохода. Он врезался в нашу хрупкую тишину и разбил её вдребезги.

Я открыл дверь. И на пороге стоял мой брат. Облачённый в поношенную кожаную куртку, с щетиной в три дня и бесшабашной ухмылкой до ушей.

– Богдан!

– Братан!

Он бросился обнимать меня, вдавив мне в спину костяшки пальцев. На плече у него была небольшая спортивная сумка.

– Что случилось? – спросил я, потому что мой брат никогда не приезжал без звонка.

– Да так, мелочи жизни, – он махнул рукой, сбрасывая куртку на вешалку. – Лена в роддоме, а в моей берлоге ремонт. Приютишь на пару дней?

Он уже смотрел не на меня, а куда-то за мою спину, оценивая территорию.

Боже, я так замотался, что совершенно забыл, что жена Богдана должна была родить совсем скоро. Сколько мы не виделись? Месяц? Два?

И тут из своей комнаты вышел Даня. Настороженный, как зверёк, услышав чужие голоса.

Увидев Богдана, он замер на месте. А его лицо преобразилось. Маска отстранённости сползла, и на ней появилось что-то вроде изумления, а потом восторга. Чистого, неподдельного.

– Дядя Богдан! – выдохнул он.

– Данька! Малой! – брат присел, раскрыв объятия. – Ничего себе ты вырос! Совсем мужиком стал!

Даня не бросился ему на шею. Он слишком долго учился не доверять. Но его поза изменилась, расправились плечи, поднялся подбородок. Он смотрел на Богдана так, как никогда не смотрел на меня: с обожанием и любопытством. Богдан был для него воплощением запретного плода. Анти-папа. Человек без правил, без отчётов, без этого вечного груза вины на плечах.

Богдан повернулся ко мне, и в его глазах я прочитал не злой умысел, а полное, абсолютное непонимание моей жизни. Он не видел наших с сыном проблем. Он видел скучную квартиру, где его брат закопал себя заживо. И он, конечно, решил меня спасти.

– Хоть развеселю вас! – он хлопнул меня по плечу, и от этого жеста, такого фамильярного, в груди кольнуло. Ноутбук с недописанным отчётом ждал меня в кабинете. Правила, которые я с таким трудом внедрял, теперь казались просто списком, висящим на холодильнике. Расписание. Режим. «Час глупости».

Богдан был воплощённым часом глупости, который длится сутки напролёт.

Он уже вёл Даниила на кухню, рассказывая дурацкую историю про то, как чуть не разбился на своём байке, а тот слушал, раскрыв рот. Он уже забыл про двойку. Про отобранный планшет. Про нашу ссору.

Несколько дней, сказал Богдан? Я посмотрел на его спину, на то, как он уже роется в моём холодильнике без спроса, и понял: это надолго. Он принёс нам хаос. И он уже здесь. И мой сын, мой замкнутый, несчастный сын, смотрел на Богдана как на спасителя.

11. Павел

Богдан влетел в наш дом, как сквозняк – незваный, холодный, опрокидывающий всё, что плохо лежит. Я очень любил брата, но теперь его смех гремел по идеально вымеренным коридорам моего существования, и каждая его нота была издёвкой над моим расписанием, моими правилами, моими жалкими попытками навести порядок в хаосе, который звался «наша жизнь».

Богдан. Мой брат. Анти-я. Живое воплощение всего, против чего я так отчаянно боролся.

Он не просто нарушал режим. Он объявил ему войну. Режим был для него скучным, бюрократическим врагом, которого нужно было взять измором, обойти флангом, подкупить изнутри.

– Паш, да отпусти ты его, ребёнок же! Пойдём, Данка, я тебе покажу, как по перилам кататься!

Как же я бесился. Это был акт саботажа. Плевок в лицо всем моим «после ужина – уроки», всем моим «перед сном – чтение». Он предлагал запретный плод, и я видел, с каким обожанием Даня смотрит на него, а не на меня. А мне доставались взгляды полные укора: «Почему ты не можешь быть таким, как он? Весёлым? Простым?»

– Даня, пора за уроки.

– Да ладно, братан, – тут же парировал Богдан, обнимая Даниила за плечи, как сообщника. – Пусть отдохнёт. Успеет ещё своего… этого… Наполеона поучить. Или кого вы там сейчас проходите?

Мой брат не просто нарушал правила. Он подрывал сам их авторитет. Он выставлял меня дураком, занудой, тюремщиком. Он тайком совал Дане конфеты перед обедом, подмигивая: «Это наш с тобой секрет, племяш». И я видел, как в этих маленьких сговорах, в этих крупицах запретной свободы, строился их альянс. Альянс против меня.

Стресс завязывал меня в узел. Я чувствовал себя не хозяином в собственном доме, а плохим актёром, который играет неправильную роль. Я был сторожем на празднике жизни, на который меня не позвали.

Я не ревновал. Нет. Это было хуже. Я видел, как всё, что я с таким трудом строил, рушится с лёгкостью карточного домика. И хуже всего было то, что часть меня, тёмная, уставшая часть, смотрела на него не со злостью, а с завистью. Он мог позволить себе быть легкомысленным. У него не было на плечах этого груза – груза вины, ответственности, страха за будущее сына, который с каждым днём всё больше смотрел на меня как на надзирателя.

Я пытался с ним поговорить и объяснить, к чему вся эта моя строгость и занудный порядок, но Богдан лишь отмахивался от меня, считая, что я раздуваю из мухи слона.

Приехав на два дня, Богдан пробыл у нас уже неделю, а его жена Лена так до сих пор не родила. Моему брату, наверное, показалось, что он не слишком меня напрягает, поэтому в один прекрасный день он привёз к нам с даней ещё и свою семилетнюю дочку Алису.

– Паш, братан, ты же не оставишь меня в беде? Тёща отлучилась по делам Алиску не с кем оставить. А мне позарез нужно отлучиться по делам. Ты же семейный человек, разберёшься? Алиска – золото, а не ребёнок!

Я стоял на пороге своей же прихожей и