Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

Среди увиденного на месте «беззаконного торжества безумных людей» Тихон перечислял «почти бесчувственно пьяных», ссоры и драки с ранеными, «пляски пьяных жен со скверными песнями». Из этого святитель внезапно делает вывод, что «был некий древний идол, прозываемый именем Ярило, который в этих странах почитали, пока еще не было христианского благочестия». Он также отмечает, что расспрашивал местных стариков и узнал от них, что праздник могут называть «игрищем», начался он издавна, а люди его ожидают как «годового торжества». Впрочем, епископ не сомневается в том, что праздник (древний или нет) однозначно «бесовский, смердящий, издает запах идолопоклонства».

Интересно, что Тихон считает праздник сугубо местным явлением: «В Воронеже-де некий празднуют праздник, какого нигде нет, которого называют своим именем Ярило. Ах, что это за праздник у них – Ярило? Знать, в честь какого-нибудь из древних идолов празднуют они».

Дальше следует набор риторических восклицаний: «Ах, постыдное имя – Ярило! Мерзкое имя – Ярило! Гнусное имя – Ярило! Слуха целомудренного недостойное имя – Ярило! Диавольское изобретение – Ярило! Причина столь многих зол – Ярило! О, никогда бы и не слышать имени того – Ярило!» Заканчивается проповедь требованием к пастве забыть «варварское и мерзкое это именование – Ярило».

Автор биографии святителя Тихона, митрополит Евгений Болохвитинов, в первом издании 1796 года ограничился фразой: «В Воронеже исстари, а вероятно, последуя еще древнему какому-нибудь языческому славянскому празднеству, был некоторый праздник, называвшийся Ярило», далее упоминая только про «игры, пляски, лакомство и пьянство и страшные кулачные бои»[21]. Но уже в переиздании 1820 года рассказ обрастает новыми подробностями: «На сборище сие избирался человек, которого обвязывали всякими цветами, разными лентами и колокольчиками. На голову надевали высокий колпак, сделанный из бумаги, раскрашенный и развязанный также лентами. Лицо ему намазывали румянами. В руки давали позвонки. В таком наряде ходил он пляшучи по площади, сопровождаемый толпами народа обоего пола, и назывался Ярилом. Повсюду видимы были игры, пляски, пьянство и страшные кулачные бои, от коих часто праздник сей ознаменуем бывал смертоубийствами и увечьями людей»[22].

События 1765 года очень интересны. Но что мы видим в сохранившихся текстах? Теорию того, что Ярило – некое древнее языческое божество, выдвигают сами церковные деятели. Здесь они следуют шаблонам, заданным еще средневековыми сочинениями и «Синопсисом». Пляски, пьянство, непотребство во время поста? Значит, имеем дело с поклонением бесу, языческому божеству. К 1820 году Евгений Болохвитинов, который сам был историком и библиографом, решил расцветить историю о проповеди новыми подробностями. Скорее всего, их митрополит заимствовал из доступных ему трудов по славянской мифологии.

Нет никаких доказательств того, что старики, которых расспрашивал Тихон, видели в Яриле языческого бога, а не просто название праздника.

Добавленная Евгением Болохвитиновым история о ряженом, которого называли Ярило, также вполне может быть случаем персонификации праздника, а не символическим воплощением древнего бога. Окончательное превращение Ярилы в божество произойдет в литературе XIX века, о которой речь пойдет позже.

Дело о кикиморе и народное баснословие

Солдаты, стоявшие зимними ночами на карауле при соборной Троицкой церкви, жаловались на странный шум. В ночь на 9 декабря 1722 года солдат Данилов услышал в колокольне «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания», о чем сообщил псаломщику, а тот передал новости всему соборному причту. Поп Герасим Титов не сомневался, что причиной шума стала кикимора. Этот зловредный дух из русской демонологии как раз любил побегать и постучать, а появление его не предвещало ничего хорошего. В бурном обсуждении между попом, дьяконом и протопопом прозвучала политически опасная фраза, мол, быть Петербургу пусту из-за явления нечистой силы. Слух пошел в народ. В итоге всех болтунов задержали и допросили порознь. Умысел «на запустение Петра-бурха» они отрицали, но в показаниях о кикиморе были вполне единодушны.

Так описывает в XIX веке «дело о кикиморе», имевшее место в 1722–1723 годах, историк М. И. Семевский[23]. А в 1798 году в Вятской губернии разбирали дело «о чинении гаданий под именем Кикиморы». Обвинения в колдовстве и ведовстве периодически попадали в поле зрения русской Фемиды на протяжении всего XVIII века. В той же Вятской губернии имели место дела о «заговорной тетрадке», найденной у крестьянина (1748), о «суеверной книжке» крестьянина Л. Кошкина (1781), о крестьянине Егоре Корепанове, обвиняемом в колдовстве (1786), о «волшебной науке» крестьянина М. Болобанова и его жены (1793), о колдовстве крестьянина Волокнина (1799). В петровское время наказания за колдовство могли быть довольно суровы, вплоть до сожжения заживо. Одна из последних подобных казней случилась в правление императрицы Анны Иоанновны – Якова Ярова сожгли в 1736 году в Симбирске по доносу его жены Варвары. Однако постепенно такие практики ушли в прошлое, не считая случаев самосуда со стороны крестьян.

Народная демонология и вера в колдовство оставались в XVIII веке частью повседневности. При этом представителями просвещенной элиты все это воспринималось как вредные суеверия, что накладывало отпечаток и на восприятие фольклора, «народного баснословия». К примеру, историк Иван Болтин называл былины «подлыми песнями», отражающими вкус «черни, людей безграмотных». А рациональный и практичный помещик Андрей Болотов, философ-моралист и агроном, презирал народные обряды и песни, хотя и приходился приятелем увлеченному фольклором Левшину. Но были и другие точки зрения, хотя они не отражали мнения большинства.

В 1755 году поэт Тредиаковский в статье «О древнем, среднем и новом стихосложении российском» даже упрекал Церковь, объявившую войну «языческому нашему стихотворению» и принизившую тем самым роль «старинной народной песни».

Первые русские этнографы уделяли внимание языческим практикам среди различных народностей Российской империи. Например, русско-немецкий историк Герхард Фридрих Миллер опрашивал язычников-чувашей, черемисов (марийцев), вотяков (удмуртов). В своих записках он отмечал, что все старания православного духовенства «сей народ многократно повторенными представлениями и увещеваниями склонять к восприятию православного христианского закона <..> и поныне были бесплодны». Он пишет о погребальных обрядах, принесении скота в жертву, о колдунах и ворожеях. Миллер даже специально отыскал одного такого колдуна, хотя большинство уклонялось от встреч. Испытав его, пытливый немец пришел к убеждению, что имеет дело с крайним невежеством и «обманством». При всей краткости описания языческих верований Миллер пытается их анализировать в духе сравнительной мифологии. Так, он осторожно предполагает, что «у черемис Юма есть тот же, что в древние времена у финнов Юмала, а чувашский Тора то же, что у старинных готов Тор»[24].

В XVIII веке жил сказитель Кирша Данилов, молотовой мастер Невьянского завода, беглый ссыльный, пользовавшийся