Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

страны молочных рек с кисельными берегами. На европейских изображениях XVII века Панигона как раз можно увидеть сидящим на оседланном кабане с поводьями, в камзоле с кружевным воротником и высокой шапке (к примеру, на итальянской гравюре 1606 года из собрания института Гетти). Возможно, так свинья в качестве ездового животного добралась и до лубочной Бабы-яги.

Но почему вдруг Баба-яга сражается с бородатым «коркодилом»? Откуда он вообще взялся? И какое отношение имеет к знакомой нам рептилии?

Вокруг «коркодила» в русской традиции существует целый клубок мифов и легенд, который продолжает расти до сих пор. Давайте вместе его распутаем, совершив для этого путешествие через несколько столетий.

Лютый зверь коркодил, магнит для мифов

Злой чародей Волхв, старший сын князя Словена, превращается в чудовищного «коркодела» и плавает в реке Волхов. Ему поклоняются как богу. А тех, кто дерзает не подчиниться, чародей либо пожирает, либо топит.

Это не мем о русах и ящерах, а сюжет из легендарно-исторического «Сказания о Словене и Русе» XVII века. Новгородское по происхождению сочинение даже вошло в состав патриаршего летописного свода 1652 года, а рассказ о Волхве-оборотне воспроизводился в целом ряде сборников конца XVII – начала XVIII века.

Сразу скажу, что «коркодил» как обозначение чудовища встречается в русскоязычных текстах XII–XVII веков наряду с «кордил» и «крокодил». Это всего лишь один из вариантов, происходящий от искажения исходного греческого слова. Более привычный нам «крокодил» приходит уже из Западной Европы – возможно, через немецкую форму[32]. Кстати, в средневековой латыни были варианты cocodrillus и corcodrillus. В старофранцузском языке из этого получилось cocodrille, в средневековом английском – cokadrill, а в средневерхненемецком – kokodrille или kokadrille.

Согласно «Сказанию», Волхв «преобразуяся во образ лютаго зверя коркодела»[33]. Поклоняющиеся ему язычники не просто считают его богом, но и называют Перуном. Хоронят «окаянного» Волхва тоже по языческому, «поганому» обряду, с большим поминальным пиром («великою тризною поганскою»). И сооружают курган, «могилу ссыпаша над ним вельми высоку». Через три дня земля проваливается и поглощает «мерзкое тело коркоделово». Оно отправляется в адскую бездну, а яма с тех пор стоит «не наполняяся».

В XVIII веке любители истории не могли пройти мимо этого красочного сюжета. П. Н. Крекшин, выходец из новгородских дворян, ввел его в научный оборот в 1735 году. В пояснении для Академии наук Крекшин признавал, что история Волхва-крокодила не упоминается «в печатных исторических книгах прошлых лет». Но настаивал, что новгородцы «исстари друг другу об оном сказывают и истории имеют у себя»[34]. Правда, другие авторы без восторга относились к всеядному энтузиазму Крекшина – историк Татищев окрестил его «новгородским баснословцем»[35].

Не оставил без внимания волховского крокодила и Ломоносов. И попытался найти рациональное объяснение этому сюжету. По его мнению, Волхв был разбойником, лютовавшим «по Ладожскому озеру и по Волхову». И «по свирепству своему от подобия прозван плотоядным оным зверем»[36]. Конечно, ум деятеля русского Просвещения отвергал саму идею колдовского оборотничества, заменяя ее метафорой.

Той же версии придерживался Левшин в примечании к «Русским сказкам». Схожий подход использует историк Болтин в «Критических примечаниях» к первому тому «Истории» князя Щербатова. Сам Щербатов предположил, что на корабле Волха красовалось изображение змея, что вызвало сравнение с чудовищем. Кроме Левшина мимо легенды не прошли и другие фольклористы XVIII века. Чулков упоминает о ней в «Пересмешнике», Попов – в «Славенских древностях».

Замечу, что нет оснований считать превращение Волхва в крокодила метафорой. В «Сказании» не говорится, что чародей «лютым коркоделом» или «яко коркодел» набрасывался на людей. Волхв именно «преобразовывался в образ коркодела». То есть принимал облик чудовища. Что вполне отвечает логике нравоучительного христианского рассказа об окаянном языческом колдуне с его бесовскими чарами. Также уместно вспомнить об образе Вольги Святославича или Волха Всеславьевича, одного из самых архаичных, древних персонажей русских былин. Волх как раз был чародеем, способным принимать облик разных зверей.

Сравнение с крокодилом как символом свирепости можно встретить в средневековых памятниках. Но там используется «яко» (как), что указывает на сопоставление. В «Похвале Роману Мстиславичу Галицкому», включенной в Ипатьевскую летопись под 1201 годом, князь кидается на врагов «яко и лев», проносится через их земли «яко и орел», сердит «яко и рысь», храбр «яко и тур». «И губяше яко и коркодил» – уничтожает их, словно крокодил.

Уже в XII веке «коркодил» упоминается в посланиях митрополита Киевского Никифора князю Владимиру Мономаху. Он присутствует среди зверей, которым поклонялись в древности по наущению Люцифера-Денницы: «Вероваша в животныя, в коркодилы, и в козлы, и в змие»[37]. Никифор, очевидно, ориентировался на истории о язычниках, известные ему по греческим текстам. Позже, в XIII–XIV веках, на Русь попадает греческое по происхождению «Сказание об Индийском царстве». Там «коркодил зверь лют» присутствует среди невиданных существ, обитающих в легендарном царстве пресвитера Иоанна. Причем крокодил обладает суперспособностью. Если разгневается, то может жечь своей мочой.

Не обошлось без крокодила в греческих сборниках историй о животных и невиданных существах, «Физиологах». Там разным зверям придавалось свое символическое значение. Участь крокодила оказалась незавидной. В нем видели воплощение зла, дьявола, врага Христа. Противником крокодила могла быть «гидра» (hydrus, enhudros) или «ихневмон» (ichneumon, echinemon) (это название досталось египетскому мангусту, якобы разоряющему гнезда крокодилов). В старейшем славянском варианте «Физиолога» схожую роль выполняет «енудр» (выдра), символ Спасителя, тогда как крокодил уподобляется «диаволу».

Свое развитие образ дьявольского крокодила получает в апокрифическом сказании об Адаме и Еве. Его русская версия сложилась, вероятно, к XV веку и встречается под разными названиями. Сын Адама, Сифа, отправляется с Евой за лекарством для умирающего отца. Тут-то и появляется «лютый зверь», желая сожрать Сифа. Ева пытается его усовестить, на что зверь отвечает, что от Евы пошло зло. Тогда Сиф заклинает чудовище пребывать в логове до Страшного Суда за посягательство «на надежду человеческую». В греческом оригинале зверь не назван, но в русских списках он становится «крокодилом», «коркодилом» или «кордилом».

Нам хорошо знакомо выражение «крокодиловы слезы», обозначающее неискренность, ложную скорбь. В христианской традиции легенда о крокодильих слезах имела свою аллегорическую трактовку как отсылка к лицемерию и вероотступничеству. Но сам миф о том, что крокодилы проливают слезы, пожирая жертву, восходит еще к Античности. Такой образ – ем и плачу, плачу и ем – присутствует в текстах переводных «Азбуковников», русских энциклопедических сборников XVI–XVII веков: «егда имет человека ясти, тогда плачет и рыдает, а ясти не престанет». Еще «прекраснее» вариант с рыданиями при созерцании оторванной головы человека: «главу от тела оторвав, зря на нее плачет»[38]. Прямо-таки сцена