Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

«Азбуковниках» крокодилу приписываются голова василиска, острый хребет «аки гребень или терние» и змеиный/драконий хвост («хобот змиев»). В текстах XVII века появляются описания, составленные русскими паломниками, которые действительно могли видеть крокодилов. В любом случае ничего похожего на бородатое чудище с лубка о «коркодиле» и Бабе-яге.

Снегирев в 1861 году замечал, что крокодил на лубке «более похож на обезьяну с длинною бородой»[49]. По словам Богданова, «изображенный напротив Бабы-яги «крокодил» меньше всего похож на реального крокодила»[50]. Баркова ограничивается замечанием, что «на лубочной картинке изображен крокодил – такой, каким его представлял русский человек».

Как мы помним, Бабу-ягу на лубках Ровинский считал сатирой на Екатерину I. А в бородатом крокодиле он видит аллегорическое изображение Петра, ведь раскольники называли ненавидимого императора, насаждавшего чужеземные обычаи, антихристом и лютым зверем крокодилом. К тому же на лубке «под Крокодилом представлено любимое детище Петрово – кораблик»[51].

Впрочем, «крокодилом» старообрядцы считали не только Петра. Богданов отмечает, что в старообрядческом сборнике Симеона Моховикова проклинаются «враги креста Христова, восстающие, аки крокодилы морские»[52]. Здесь речь о сторонниках церковных реформ Никона, которые и привели к расколу в русском православии XVII века. Тем не менее Богданов не спешит соглашаться с Ровинским. Он считает, что лубок 1760-х годов «не слишком согласуется с иллюстративным поношением императора и его супруги годы спустя после их смерти», а бородатый коркодил «мало соответствует сатирическому портретированию Петра, прославившегося – и ославившегося – насильственным брадобритием».

Замечу, что не стоит забывать о западноевропейских гравюрах, которые нередко служили источником образов для русского лубка. Причем, как отмечал тот же Ровинский, оригинальный сюжет мог подвергнуться переосмыслению, а лубочная подпись – иметь мало общего с исходным персонажем. Бородатый «коркодил» на лубке отчасти напоминает и «сатира» из Historia animalium Гесснера (1587), и кровожадную мантикору из «Истории четвероногих зверей» Эдварда Топселла (1607). Кстати, мантикору, существо с телом льва, головой человека и хвостом скорпиона, в западной традиции иногда изображали на гравюрах с аллегориями ереси.

Но более логичной мне представляется связь бородатого чудовища на лубке с изображениями бесов и дьявола в русской традиции. Там можно видеть и хвост, и бороду, и когтистые лапы. Такой вариант не противоречит и версии о Петре-антихристе или общем образе дьявольских нововведений, переданных через образ «коркодила» как воплощения зла.

Волхвов на сцену

Одно из первых появлений фантастической Руси на театральных подмостках связано с императрицей Екатериной II. Государыня затеяла масштабный национально-патриотический проект – трилогию о Древней Руси. В первых частях, завершенных еще в 1786 году, речь шла о Рюрике и призвании варягов. А в третьей дело дошло до времени князя Олега. Премьера «Начального управления Олега» состоялась 22 октября 1790 года в петербургском Эрмитажном театре. «Историческое представление» интересно обращением к национальной истории, а не Античности, и попыткой реконструкции старинных костюмов.

Князь Олег и жрецы Перуна на офорте Н. А. Львова. Иллюстрация из «Начального управления Олега» (1791)

На сцену выходят языческие жрецы Перуна. В первом действии они приносят князю Олегу «первый камень для закладывания Москвы» и наперебой сообщают, что «по всем приметам сей град будет некогда обширен и знаменит»[53]. Олег скептически замечает, что не всегда стоит верить «обманчивым» приметам. Жрецы тем не менее рассказывают о дожде от заката до рассвета и птицах, слетевшихся клевать насекомых, «выходящих от мокроты из подземных своих жилищ». Они толкуют приметы так: дождь означает изобилие и богатство, но «великое разлитие» воды из-за ливня может говорить о трудностях, тогда как стаи птиц показывают, что это место станет «народным убежищем и соединением во времена опасные». После закладки жрецами камня над ними тут же пролетает орел. Первый жрец важно замечает, что «орел летит чрез град сей не понапрасну». Далее в тексте христианина Оскольда обвиняют в том, что он «освященных холмов и храмов не посещает, тризны сам не совершает, ко Жрецам оказывает презрение».

Не считая упоминания тризны, ничего специфически славянского здесь нет. Примерно так же в пьесе эпохи классицизма рассказывали бы об основании Рима. Вполне античным кажется и облик жрецов на офорте Николая Львова, выполненном для «Начального управления Олега». Бородатые персонажи в лавровых венках, длинных одеяниях и плащах с тем же успехом могли бы прославлять Зевса или Аполлона. Но если приглядеться, замечаешь, что главный жрец носит поверх нижней рубахи что-то вроде кафтана, отороченного кистями, и подпоясан таким же кушаком, что и князь Олег.

С офортом Львова перекликается акварель Ивана Иванова из серии рисунков, создававшихся с 1795 по 1820-е годы. Рисунок сопровождает подпись: «Главный жрец Перуна. Разнообразные металлы служат украшением этому костюму». Кафтан здесь выполнен из покрытой узорами ткани, а кисти и кушак более заметны, чем на офорте Львова. Но главное – теперь на груди жреца появляется ожерелье в виде пучка молний, «перунов», то есть символ языческого божества, которому он служит. С таким же атрибутом мог изображаться и Зевс-Юпитер, «зевесовы перуны» – частые гости в русской литературе и визуальной культуре XVIII – начала XIX века. Но и Перуна воспринимали именно как славянский аналог этого античного бога.

При всей условности эти изображения ценны тем, что наглядно показывают, как представляли языческую Древнюю Русь в правление Екатерины II. А поскольку офорт и рисунок выполнены в связи с театральной постановкой, можно предполагать, что примерно так славянские жрецы выглядели и на сцене.

Венера в русском сарафане

«Приказано купить сказки французския и русския», – писал в июле 1787 года А. В. Храповицкий, секретарь императрицы Екатерины II. И через неделю с удовольствием отметил: «Приласкан во время чесания волосов по тому случаю, что привез книги, т. е. сказки».

Немка на русском престоле, Екатерина II проявляла больше внимания к русским традициям, чем другие правители XVIII века. Это касалось и фольклора. И сама императрица, и ее фаворит Григорий Потемкин любили русские народные песни.

Екатерина охотно читала сказки, вставляла в свои сочинения народные песни и пословицы, даже анонимно издала в 1782 году сборник «Выборные российские пословицы». При этом правительница огромной империи не рассматривала сказки исключительно как занятное чтение. Прежде всего она видела в них материал для понимания и «воспитания» подданных.

Как раз Екатерина II в 1787 году впервые вывела на театральные подмостки сказочную Русь, написав либретто для волшебной оперы на сюжет русской сказки. Для этого была использована «Сказка о храбром и смелом кавалере Иване-царевиче и о прекрасной супружнице его Царь-девице» из сборника «Лекарство от задумчивости». В списке персонажей оперы-сказки «Храбрый и смелый