Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

Макаров и Древлянский (псевдоним этнографа и публициста Павла Михайловича Шпилевского) активно приукрашивали и творчески дополняли сведения о народных обрядах. А историк и фольклорист Иван Михайлович Снегирев, этнограф и фольклорист Иван Петрович Сахаров, этнограф, литературовед и археолог Александр Власьевич Терещенко в своих трудах не указывали источников и вольно обходились с публикуемыми текстами.

Неоднозначным было отношение образованных кругов русского общества к фольклору, народным песням. Желание использовать их для создания новой русской поэзии сталкивалось с критикой. В 1820 году в «Вестнике Европы» вышел разбор отрывков пушкинской поэмы «Руслан и Людмила» под псевдонимом «Житель Бутырской слободы». За ним, видимо, скрывался сотрудник журнала, поэт-классицист Глаголев. Он яростно критиковал язык поэтов-романтиков – например, возмущался фразой «о зыбучих берегах, где плачут красные девицы» из баллады Жуковского. Фольклор он считал недостойным настоящей поэзии материалом: «Чего ждать, когда наши поэты начинают пародировать Киршу Данилова?» Рецензия завершалась гневным вопросом: «Если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: “Здорово, ребята!” – неужели бы стали таким проказником любоваться?»[69]

Наконец, цензура николаевского времени бдительно следила, чтобы в печать не попадали слишком вольные и предосудительные фольклорные тексты. Что, впрочем, неудивительно в эпоху, когда официальная идеология противопоставляла французскому «Свобода, равенство, братство» консервативные «Православие, Самодержавие, Народность». Народность, конечно, присутствовала в этой формуле, предложенной министром просвещения Уваровым. Но явно не на первом месте. И должна была оставаться приемлемой и пристойной. После отмены крепостного права в 1861 году ситуация несколько изменилась. Но, как мы увидим, цензура сохранялась и в пореформенный период.

Богатырское песнетворение

Не слишком просто обстояло дело и с русскими былинами. Кстати, сам термин «былины», который сейчас может казаться древним, в первой трети XIX века еще не применялся к богатырскому эпосу. Только в 1839 году его введет фольклорист Иван Сахаров, использовав выражение «по былинам» из «Слова о полку Игореве».

Поэмы «Альоша Попович, богатырское песнетворение» и «Чурила Пленкович, богатырское песнетворение» выходят в 1801 году, буквально открывая новое столетие в истории сказочной Руси. Их автор, Николай Александрович Радищев, был вторым сыном писателя Александра Николаевича Радищева (Пушкин даже перепутает их в 1815 году, ошибочно приписав произведения сына отцу). Молодой поэт называл свои сочинения «богатырской повестью в стихах». Главными героями Радищев делает былинных персонажей. Но результат был очень далек от настоящих былин.

Николай Радищев скорее продолжал традицию сказочных повестей XVIII века, активно используя «Русские сказки» Левшина. В Чурилу у Радищева влюбляется не только красавица Прелепа, но и Яга, над которой герой в итоге одерживает верх. Среди персонажей также присутствуют Змей Горыныч, Дубыня, Горыня и Усыня, вымышленные боги Лель и Лада.

«Богатырской» в 1820 году критик Воейков назовет и поэму Пушкина «Руслан и Людмила» – исходя из того, что «в ней описываются богатыри Владимировы, и основание ее почерпнуто из старинных русских сказок»[70]. Правда, оппоненты Воейкова будут настаивать на том, что пушкинскую поэму нельзя загнать в такие жанровые рамки.

В 1823 году Орест Сомов отдельно подчеркивал важность народных сказаний о богатырях. Он видел в них не просто персонажей лубков и забавных историй, призванных развлечь заскучавшего читателя: «Век рыцарства у нас заменялся веком богатырей, которого бытность подтверждается сказаниями истории и преданиями изустными, сохранившимися в сказках». Сомов настаивал, что, хотя богатыри не «составляли особый орден» и не имели гербов, у них была та же цель, что у рыцарей, – «защищать невинность и карать злых притеснителей». В общем, подход, типичный для романтизма с его идеализацией Средневековья.

К этому времени отдельные былинные сюжеты уже были знакомы исследователям по сборникам сказок и народных песен, а богатыри давно поселились в цветастом мире народных лубков. И все же настоящее открытие русских былин произойдет позже – и совсем недалеко от столицы Российской империи, Санкт-Петербурга, в северном Олонецком крае, богатом на сказителей и певцов. Первые попытки собирать местное народное творчество предпринимал уже Глинка в 1820-х годах, а в конце 1830-х – 1840-е годы за это берется уже новое поколение собирателей.

Правда, и тут не обходилось без мистификаций. Например, все тот же Сахаров ссылался на некую несуществующую рукопись купца Бельского. Но на самом деле позаимствовал львиную долю опубликованных былин из уже существовавших изданий, в основном у Кирши Данилова. Как отмечает Азадовский, самим Сахаровым, видимо, была сочинена песнь «О соколе и орле». Он же подделал сказку о «новгородском повольнике» Анкудине, которая понравилась критику Белинскому. Все эти творческие мистификации были вполне в духе эпохи романтизма. Однако не слишком помогали изучению настоящего фольклора.

И вот в 1860-е годы публикуются «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым» – сотни былин, настоящий русский эпос, записанный со слов сказителей Олонецкой губернии.

Павла Николаевича Рыбникова, выпускника Московского университета, выслали в Петрозаводск в 1859 году. Властям не нравилось его вольнодумство и «подозрительные разъезды» по Черниговской губернии, где молодой филолог общался со старообрядцами. В ссылке Рыбников поступает на службу в губернскую канцелярию и по делам много ездит по Олонецкому краю. Во время одной ночевки в пути он услышал былину о купце Садко, которую пел старик Леонтий. Молодой чиновник стал искать местных сказителей, иногда даже скрывавшихся от странного гостя. Всего Рыбников записал около 200 былин.

Вначале публикация такого количества новых памятников вызвала подозрения у современников, сомнения в их подлинности. Но в 1871 году в Олонецкую губернию отправляется действительный статский советник Александр Федорович Гильфердинг, фольклорист и славяновед, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук. Гильфердинг подтверждает реальность открытий Рыбникова и сам записывает 318 былин, услышанных от 70 сказителей.

Фантастический романтизм на русский лад

Главным апостолом русского романтизма можно назвать поэта Василия Андреевича Жуковского, старшего товарища и покровителя Пушкина. Он много переводил немецких романтиков, в том числе повесть Фридриха де ля Мотт-Фуке «Ундина». Но особенно привлекала Жуковского баллада Готфрида Бюргера «Ленора» (1773). С «Ленорой», как и с готическим романом Уолпола «Замок Отранто», связывают зарождение романтизма как нового течения – а заодно и распространение моды на страшные сюжеты. Так, в балладе мертвец возвращается за возлюбленной и забирает ее в могилу.

Жуковский перевел «Ленору» только в 1831 году. Нас скорее интересуют его ранние вариации на тему «Леноры», где поэт придает истории русский колорит. В «Людмиле» (1808) упоминается «грозная рать славян». Гораздо успешнее оказалась «Светлана» (1812). В этой балладе «милый друг» оказывается мертвецом только во сне героини. При этом сон предваряется сценой гадания русских девушек «раз в крещенский вечерок». Отмечу, что гадания и толкования снов были популярны в