Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

песни. Ряд фольклорных сюжетов из «нянюшкиных сказок» он использует в своем творчестве. По мнению Азадовского, к началу 1830-х годов Пушкин уже относился к фольклору и как поэт, и как ученый-исследователь, и как критик-публицист.

Со сказочной Русью связана первая завершенная поэма Пушкина, опубликованная в 1820 году. Источники вдохновения «Руслана и Людмилы» были очень разнообразны. Создавая ее, молодой поэт обращается и к рыцарским поэмам вроде «Неистового Роланда» Ариосто, и к произведениям Вольтера, и к «Истории государства российского» Карамзина. И, конечно, к сказочным повестям и поэмам XVIII – начала XIX века, особенно «Русским сказкам» Левшина.

Ставший хрестоматийным образ говорящей богатырской головы взят из повести о Еруслане Лазаревиче. В «Чуриле» Радищева злой колдун Сумига, похитив Прелепу, приносит ее в «прелестный дом», «полный чудес» и «приятностей», что напоминает эпизод с Людмилой во дворце Черномора. Из «Истории» Карамзина Пушкин заимствует имена Рогдая, Ратмира и Фарлафа. Как мы помним, Рогдай уже появлялся в «Марьиной роще» Жуковского. У Карамзина он фигурирует как «сильный Рахдай». Ратмир, дружинник Александра Невского, упоминается в житии этого князя. У Пушкина он становится «младым хазарским ханом».

Вокруг «Руслана и Людмилы» сразу развернулась бурная полемика, «ужасная чернильная война»[79], по выражению Александра Бестужева. В рецензии «Жителя Бутырской слободы» автор возмущался тому, что видит в современной ему поэме образы из сказок, которые слышал от своей няньки. Воейков в подробном разборе «Руслана и Людмилы» назвал поэму «богатырской», «волшебной» и «шуточной», относя все эти признаки к романтическим. Вначале хваля Пушкина, он негодовал по поводу использования «низких», народных выражений (среди которых оказываются «наездник», «басурман», «занес», «зажмуря», «да там и сел»), неуместных «высоких» слов («очи», «достигла») и «мужицких» рифм. За грубость и чрезмерную близость к фольклору осуждал Пушкина и рецензент из «Невского зрителя»: «В Руслане более грубое простонародное волшебство, а не чудесное, которое составляет сущность поэмы»[80]. Как и Воейков, он также увидел в тексте поэмы слишком непристойные и сладострастные сцены, которые пленяют только грубые чувства.

В защиту Пушкина выступили писатель Алексей Перовский (он же Антоний Погорельский), историк и публицист Александр Тургенев, ответившие на критику Воейкова. Многие, как Николай Михайлович Карамзин, восприняли поэму скорее снисходительно. Впрочем, так позже оценивал свое раннее произведение, «труд игривый», и сам Пушкин.

Бесконечно цитируемые строки «У Лукоморья дуб зеленый…» появятся только во втором издании поэмы, подготовленном Пушкиным в 1828 году. На созданный поэтом образ сказочного края, видимо, повлияли записи фольклора, сделанные им в Михайловском, где, в частности, упоминалось, что «у моря лукомория стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идет – сказки сказывает, вниз идет – песни поет».

Само слово «лукоморье» встречается уже в древнерусских текстах. Видимо, оно обозначало изгиб морского берега, «луку моря». Как некий причерноморский регион «лукоморье» упоминается в связи с кочевниками-половцами, в том числе в «Слове о полку Игореве». Lucomoria также появляется на западноевропейских картах XVI–XVII веков, но там относится к региону в Сибири. А для русских авторов XIX века это название становится своеобразным обозначением сказочного края. До Пушкина его использует Державин в 1812 году. Героиня его баллады «Царь-девица» бродит «в рощах злачных, в лукоморье».

«Там русский дух… там Русью пахнет!» из того же пролога расходится как цитата уже в XIX веке. Но она противоречит логике русских народных сказок. В фольклоре фразу «Русским духом пахнет!» произносят существа, относящиеся к иному, враждебному миру, когда к ним является главный герой, пришедший с Руси. Обычно так говорит Баба-яга (например, в сказке № 102 у Афанасьева). Пушкин же берет маркер иномирности и неожиданно делает его признаком сказочного мира в целом.

В исторической балладе «Песнь о вещем Олеге», написанной Пушкиным в 1822 году и впервые опубликованной в 1825 году, важен образ волхва. Это «мудрый старец», «любимец богов», «вдохновенный кудесник, / Покорный Перуну старик одному, / Заветов грядущего вестник, / В мольбах и гаданьях проведший весь век». Ни в описании волхва, ни в его речах нет намека на осуждение этого персонажа или славянского язычества. В этом смысле Пушкин полностью отходит от древнерусской христианской традиции и трактовок XVII – начала XIX века, представлявших языческих жрецов лукавыми служителями бесовских божеств. Напротив, он показывает мистического служителя древних богов, схожего с поэтизированными фигурами друидов в западноевропейском романтизме. Пушкин вкладывает в его уста слова, полные независимости и достоинства: «Волхвы не боятся могучих владык, / А княжеский дар им не нужен; / Правдив и свободен их вещий язык / И с волей небесною дружен».

Баллада Пушкина, скорее всего, вдохновлена пересказом летописного эпизода в «Истории» Карамзина. Волхвы предсказали князю, «что ему суждено умереть от любимого коня своего». Оставив коня, через несколько лет Олег узнает, что тот давно умер. Князь смеется над пророчеством, наступив на конский череп. Но умирает от укуса ядовитой змеи, что выползла из глазницы. Карамзин намекает на то, что вся история является вымыслом, а предсказание – частью фольклора: «Мнимое пророчество волхвов или кудесников есть явная народная басня, достойная замечания по своей древности»[81]. Этот скептицизм отсутствует в произведении Пушкина.

В 1820–1830 годах Пушкин создал цикл «Песни западных славян». Для него поэт использовал сборник француза Проспера Мериме «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», переложив в стихах ряд его прозаических текстов. Интересно, что этот сборник был мистификацией. В реальности Мериме придумал все «славянские» баллады, кроме одной. Другие «песни западных славян» Пушкина основаны на публикациях серба Вука Караджича и материалах, собранных самим Пушкиным в Кишиневе.

В число «Песен западных славян» Пушкин собирался включить и «Сказку о рыбаке и рыбке» (1833) как «песнь сербскую». Однако она будет опубликована отдельно в 1835 году. Какой бы русской нам ни казалась эта история, судя по всему, поэт заимствовал сюжет из сборника сказок братьев Гримм. Речь идет о померанской сказке «О рыбаке и его жене», где жена рыбака требует выполнения все новых желаний у чудесной рыбы камбалы. В частности, желает стать папой римским, что нашло отражение в первой рукописной версии сказки Пушкина. Однако история находит параллели и с русской народной сказкой «Жадная старуха», где, правда, нет рыбки.

Сюжет народной сказки, послужившей основой для «Сказки о попе и о работнике его Балде» (1830), Пушкин пересказывает в записях 1824 года. В финальной версии скупой поп, «толоконный лоб», нанимает работника по имени Балда. В качестве платы тот просит лишь возможность раз в год дать нанимателю три щелчка по лбу. Чтобы избежать расплаты, поп отправляет Балду собрать