Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

В то же время во второй половине XX века складывается и другой, более сдержанный подход к наследию Афанасьева, призывающий анализировать все его тексты, а не только «Поэтические воззрения» и, по выражению А. Л. Топоркова, не сводящий «содержание его мифологической концепции к “мифологии природы” или лингвистическим ошибкам»[92]. Исследователями отмечается визионерство Афанасьева, способность иногда верно предугадать отдельные моменты, которые удалось подтвердить гораздо позже. При этом, по мнению Топоркова, Афанасьев «не столько реконструировал древнюю мифологию, сколько завершал ее строительство, прерванное введением христианства. Создавая величественную картину славянских языческих верований, Афанасьев выступает не столько как исследователь, но и как сотворец, продолжатель мифологического процесса».

Получается, что в какой-то степени «Поэтические воззрения славян на природу» можно назвать поэтическими воззрениями самого Афанасьева на славянскую мифологию. Однако использовать это сочинение для изучения славянских мифов современному человеку имеет смысл лишь в том случае, если он четко представляет, какие источники использовал Афанасьев и насколько им можно доверять. В противном случае читатель может создать собственную фантастическую версию славянских мифов – что зачастую и происходит.

Упырям здесь не место

Тема вампиризма играла немалую роль в эстетике романтизма и готических новелл XIX века. Образ вампира-аристократа впервые появляется в повести «Вампир», опубликованной в 1819 году под именем лорда Байрона, хотя настоящим ее автором был Джон Полидори. В русском переводе повесть была опубликована в Москве в 1828 году.

Русские писатели-романтики явно воспринимали увлечение вампирами как назойливое клише, способ манипулировать чувствами впечатлительной публики. Кюхельбекер в «Ижорском» откровенно посмеивается над ним: «Еще появится какой-нибудь Вампир, / Таинственный, ужасный, бледнолицый: / Вот тут-то будет пир! / Вот тут-то все заохают девицы!» Иронизирует над ужасами западных романтиков и Сомов. В начале одного из рассказов он в притворном страхе пишет, что, «кажется, и теперь слышит за плечами щелканье зубов Вампира»[93].

Истории о жаждущих крови мертвецах были распространены среди славян на Балканах. Пушкин включил в «Песни западных славян» балладу «Гайдук Хризич», где один из героев говорит, что, умерев от голодной смерти, будет покидать могилу и «кровь сосать наших недругов спящих». В пьющих кровь злых существ, а также в упырей, пожирающих человеческую плоть, верили и в южнорусских землях. Интересно, что в «Киевских ведьмах» того же Сомова появляется вампирский мотив – у чужака, подглядывающего за шабашем, «должны высосать до капли кровь его». Однако такие сюжеты не характерны для собственно русского фольклора.

Неудивительно, что в русской литературе XIX века только один писатель создал готическую повесть на вампирскую тему. Это «Упырь», первое опубликованное произведение графа Алексея Константиновича Толстого, изданное им в 1841 году под псевдонимом Краснорогский. Толстой впервые изображает именно русских вампиров, якобы существующих в современном ему обществе. Внешне вампиры неотличимы от обычных людей, их выдает только мерзковатый причмокивающий звук, «похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин»[94]. Тем не менее русские вампиры Толстого все равно чужеродны стране, в которой находятся, – сюжет повести связан с фамильным проклятием венгерской знати.

Еще раньше, в 1839 году, Толстой написал готический рассказ «Семья вурдалака», причем на французском языке. В нем действие происходит в сербской деревне, а в роли рассказчика выступает французский маркиз. Молодой дипломат, остановившись на ночлег в доме старика Горчи, становится свидетелем того, как целая семья превращается в вампиров. При жизни Толстого рассказ так и не был издан, его опубликовали только в 1884 году на русском языке.

Снегурочка и Ярило

В 1873 году Комиссия управления императорскими московскими театрами задумала постановку, в которой участвовали бы сразу драматическая, оперная и балетная труппы. Пьесу заказали известному драматургу Александру Николаевичу Островскому, который взял за основу сюжета народные сказки о Снегурочке. В указателе сюжетов фольклорной сказки Аарне-Томпсона это вариант № 703, «старик и старуха лепят куклу из снега; она оживает; летом девушка идет с подругами в лес и тает». Примерно в таком варианте сказку пересказывал и Владимир Даль. Интересно, что в первых русских переводах сказки братьев Гримм о Белоснежке героиня также называлась Снегурочкой (у П. Полевого, Г. Петникова).

Особенность «Снегурочки» Островского в том, что действие происходит в полностью языческом мире, наделенном чертами утопии. Островский рисует своеобразный Золотой век славянского язычества, идиллически-миролюбивого. Гусляры поют о том, что «миром красна Берендея держава», пока в соседних землях воины убивают друг друга. Никто из берендеев не носит христианских имен, вместо этого их зовут Купава, Малуша, Радушка, Бермята, Брусило, Курилка, Мизгирь и т. п. Единственное исключение – Прекрасная Елена, жена боярина Бермяты, чье греческое по происхождению имя взято из фольклора (например, сказки «Звериное молоко»).

Вера в Ярилу никак не осуждается. Вместо православного венчания здесь обмениваются венками «в Ярилин день, на солнечном восходе», а за проклятием следует «погибельный гнев от праведно карающих богов». Лель становится сыном Ярилы, пастухом-полубогом, способным очаровать любую девушку своими песнями. И это при том, что христианство явно уже существует в этом мире, поскольку в нем есть и «пестрые базары мусульман», которые упоминает купец Мизгирь.

Но и за этой идиллией скрываются конфликты, жадность, ссоры, а бог Ярило уже пятнадцать лет не является людям. Царь Берендей видит причину такой немилости в том, что берендеи охладели к любви, утратили огонь страсти. Исправить положение царь хочет самой угодной Яриле жертвой – браком всех девиц и парней в Ярилин день при первых лучах солнца. Снегурочка, дочь Мороза и Весны, становится причиной ссор между влюбленными в нее парнями, забывшими о прежних суженых.

Сам царь очарован Снегурочкой и решает, что ее супружество перед ликом Ярилы больше всего обрадует божество. За благосклонность холодной Снегурочки борются трикстер Лель и обезумевший от любви Мизгирь. Побеждает Мизгирь, но и для него, и для избранницы все заканчивается трагично. Снегурочка тает в беспощадных лучах солнца, Мизгирь бросается в озеро. Царь же объявляет, что ничего страшного для берендеев не произошло – гибель холодной дочери Мороза положила конец немилости Ярилы. Пьеса заканчивается придуманным языческим песнопением:

Палящий бог, тебя всем миром славим!

Пастух и царь тебя зовут, явись!

Свет и сила,

Бог Ярило.

Красное Солнце наше!

Нет тебя в мире краше.

Общий хор

Свет и сила,

Бог Ярило.

Слышал бы это святитель Тихон Задонский, в 1765 году восклицавший с кафедры: «Ах, постыдное имя – Ярило!» Островский описывает и явление божества берендеям: «Показывается Ярило в виде молодого парня в белой