Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

плане, терем становится небольшой, почти игрушечной башенкой, что делает окно царевны куда более досягаемым и уничтожает нарочитое волшебство происходящего. Правда, на эскизе 1926 года Васнецов вернулся к более сказочной интерпретации.

Сюжет картины «Кащей Бессмертный» основан на одном из вариантов сказки «Царевна-лягушка». Там Василиса Премудрая очутилась в кащеевом царстве после того, как Иван-царевич сжег ее лягушачью шкурку.

Кащея Васнецов наряжает в духе средневековой Западной Европы, что особенно заметно по чулкам и остроносой обуви. Его окровавленный меч также напоминает о волнистых клинках-фламбержах, а трон имеет выраженную «готическую» форму. Василиса же изображена в костюме и венце, явно вдохновленных русскими миниатюрами XVI–XVII веков.

Вторая версия «Ковра-самолета» сильно отличается от первой. Здесь на ковре сидят царевич и царевна, прильнув друг к другу. Они одеты в стилизованные наряды XVI–XVII веков – более декоративные, богаче украшенные шитьем и орнаментом, чем костюм царевича в прежнем варианте. Кафтан царевича из узорчатого турецкого бархата теперь не скрыт ферязью. Верхнее платье царевны выполнено из золотой парчи, на ее голове заметны длинные жемчужные подвески-рясны.

Парадокс в том, что сейчас Васнецов по умолчанию видится нам некой классикой. Но Россия конца XIX – начала XX века воспринимала его с трудом. Русский художник и писатель Александр Бенуа настаивал, что «Васнецов дорог для людей нашего поколения не своими сказочными картинами»[118] [Бенуа родился в 1870 году. – Ф. М.].

Стасов восхвалял «несравненно национального и художественного» Васнецова, впрочем, не всегда и не во всем его понимая и не забывая его критиковать. А вот Бенуа видел в художнике «мягкого, лирически настроенного человека», который «только к тридцатилетнему возрасту вырвался из душного, мещанского искусства 60-х годов», но «детские грезы уже настолько были затуманены многолетним изучением жалких мелочей, что его желания создать нечто сказочное, волшебное и чарующее дали в результате одни только “иллюстрации”». При этом Бенуа считает, что Васнецов «уничтожил ужасные предрассудки… относительно древнерусского декоративного искусства» и «подорвал покровительственное, порожденное Академией отношение к “варварскому русскому стилю”». По его мнению, «“сказочник” Васнецов представлялся в 80-х годах единственным поэтом среди непроглядной прозы русского искусства».

Как в России, так и на Западе картины Васнецова, наряду с рисунками Билибина, до сих пор остаются едва ли не самыми известными и узнаваемыми визуальными воплощениями фантастической Руси. Возможно, именно условная реалистичность сказочных образов Васнецова обеспечивает им популярность у современного обывателя. Все-таки массовая аудитория не любит крайностей и сильных стилизаций. Версия Васнецова же вполне комфортна для восприятия, хотя он иногда вспоминает о более темной и мрачной стороне сказок. В любом случае вклад «историка на несколько фантастический лад» в популярность сказочной Руси колоссален. А искренность его любви к русской культуре и фольклору не вызывают сомнений.

Рисуя сказочную Русь: от картин до игральных карт

Пока Васнецов с его сказочным историзмом долго и упорно пробивал себе путь к признанию и прокладывал дорогу для неорусского стиля, другие художники тоже время от времени обращались к фольклорным и сказочным темам, но чаще выбирали более приемлемые для публики образы.

Например, Михаил Клодт (1835–1914), жанрист и передвижник, как и Васнецов (только не путайте его с тезкой – двоюродным братом, пейзажистом). Барон Михаил Петрович Клодт фон Юргенсбург учился в Императорской Академии художеств, где получал медали за картины с названиями в духе «Финский крестьянский быт» и «Внутренность нормандской хижины». В 1870–1880-х годах Клодт написал несколько картин, посвященных допетровской Руси, – «Терем царевен» (1878), «Марина Мнишек с отцом под стражей» (1883). На картине «Ивану Грозному являются тени им убитых» Клодт изображает толпу призраков, обступивших царя. А в 1891 году создал «Колдунью», произведение вполне в духе рассказов Сомова. На картине ведьма в плаще из волчьей шкуры ворожит над котлом с колдовским зельем, на полу валяется человеческий череп, стоящая рядом девушка в ужасе хватается руками за голову.

Илья Репин, постоянно поддерживавший Васнецова, в 1876 году написал в Париже картину «Садко». Художник так описывал ее сюжет в письме критику Стасову: «Садко богатый гость [то есть купец. – Ф. М.] на дне морском; водяной царь показывает ему невест. Картина самая фантастичная»[119]. На картине Садко вместо череды разряженных красавиц смотрит на девушку Чернаву. Прототипом образа Садко послужил Васнецов. Хотя картина основана на сцене из новгородской былины, для Репина она стала своеобразным манифестом. Былинный сюжет он использовал как аллегорию.

Дело в том, что Репину решительно не понравилось увиденное во Франции творчество импрессионистов. Выбор Садко символизирует выбор русского искусства, а не современного Репину западного – яркого, но пустого, по мнению художника. Сам Репин сформулировал это так: «Идея выражает мое настоящее положение и, может быть, положение всего русского пока еще искусства». Соответственно, морские девы наряжены в подчеркнуто иноземные костюмы, а Чернава одета как русская крестьянка.

На Парижском салоне 1876 года картина успеха не имела, но в России Репин получает за нее звание академика, а саму картину приобрел будущий император Александр III.

Еще один академик, Иван Крамской, главным образом писал портреты и картины на библейские темы. Однако в 1871 году он создал «Русалок» по мотивам гоголевской повести «Майская ночь, или Утопленница». Именно под названием «Сцена из „Майской ночи“ Гоголя» картина была показана на первой выставке передвижников. На залитом лунным светом берегу реки художник изображает группу печальных русалок в длинных белых рубахах, украшенных красной вышивкой.

Еще одну «русалочью» картину в 1879 году показал на VII Передвижной выставке Константин Маковский. В отличие от довольно целомудренной версии Крамского, «Русалки выходят из воды перед Троицей» представляет уходящую в ночное небо вереницу нагих русалок. Лунный свет играет на их соблазнительно изгибающихся телах. Картину приобрел император Александр II. Салонный художник и портретист, Маковский вообще был успешен и популярен у русской знати. В своем творчестве 1880–1890-х годов он постоянно обращался к идеализированной допетровской Руси. Это и картины на тему жизни боярства и царского двора XVII века, и ряд портретов знатных русских дам в образах боярынь, в том числе знаменитый портрет княгини Зинаиды Юсуповой.

Художник Василий Перов, казалось бы, далекий от сказочных сюжетов, в 1879 году создал серию эскизов по мотивам «Сказки об Иване-царевиче, жар-птице и о сером волке» и «Снегурочки» Островского. Это «Иван-царевич на Сером волке», «Весна-красна и Снегурочка», «Снегурочка», «Тающая Снегурочка». Уже тяжело больным, умирая от чахотки, Перов написал картину «Плач Ярославны» (1881), изображая один из самых ярких языческих эпизодов «Слова о полку Игореве». На картине жена князя Игоря Святославича, запрокинув голову, стенает за грубым частоколом на стене Путивля, взывая к силам природы.

Отметился на сказочной ниве и