Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

в Российской империи развивалось свое кино. В начале XX века появились первые русские киносказки. Как правило, они были основаны на произведениях Пушкина и Гоголя – «Русалка» (1910) Василия Гончарова, «Ночь перед Рождеством» (1913) и «Руслан и Людмила» (1914) Владислава Старевича. Сначала зрителям показывали статичные кадры, словно перенесенные на экран иллюстрации, но постепенно фильмы становятся все более зрелищными. Восхищенная аудитория могла наблюдать, как Иван Мозжухин в жутковатом гриме черта крадет с неба месяц, ныряет в печную трубу и неохотно взлетает с кузнецом на спине, суча копытами.

Не было печали: миф Сирина и Алконоста

Густых кудрей откинув волны,

Закинув голову назад,

Бросает Сирин счастья полный,

Блаженств нездешних полный взгляд.

<..>

Другая – вся печалью мощной

Истощена, изнурена…

Тоской вседневной и всенощной

Вся грудь высокая полна…

Напев звучит глубоким стоном,

В груди рыданье залегло,

И над ее ветвистым троном

Нависло черное крыло.

В строках Александра Блока оживают сказочные птицедевы. Молодой поэт написал стихотворение «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали» в 1899 году под впечатлением от картины Васнецова. Для Блока Сирин – символ радости, а печаль воплощена в образе Алконоста. Ту же версию находим в книге Моргунова о жизни и творчестве Васнецова, опубликованной в 1962 году: «С образами Сирина и Алконоста связывалось представление о зачаровывающем пении, предвещающем радость (Сирин) или печаль и смерть (Алконост)»[128]. Она попадает и в стихотворение Владимира Высоцкого «Купола» (1975). Там Сирин «радостно скалится», Алконост «тоскует-печалится, травит душу».

При этом другие авторы уверены, что на картине Васнецова чернокрылая птица печали – Сирин. А радостно поет как раз Алконост. Таково, например, описание картины на сайте Третьяковской галереи. Александра Баркова утверждает, что «Васнецов отразил традиционные представления: черная птица у него – Сирин, а белая – Алконост»[129]. По мнению Барковой, приводящей цитату из Высоцкого, «во второй половине XX в. представления сменились».

Сразу скажу, что это не так. Радостный Сирин и печальный Алконост есть уже в стихотворении Блока 1899 года, явно написанном не во второй половине XX века. Примерно тогда же в сборнике поэтессы Столицы «Лада» (1912) «красная Сирин» поет слезные песни, Алконост зовет героиню «в звездный терем». То есть обе версии существовали одновременно как минимум в начале столетия.

Кто же изначально поет песни печали – Сирин или Алконост? Тем более что сторонники обоих вариантов преподносят их как часть более древней традиции. Правильный ответ – никто. Обе версии – поздний миф. И начинается он, видимо, с той самой картины Васнецова.

Сирин и Алконост далеко не сразу стали частью русского фольклора. Изображения дев-птиц встречаются уже в древнерусском искусстве (об этом чуть ниже), но вот птицедевы с такими именами появляются только в поздней книжной традиции. Речь о «Хронографах» и «Азбуковниках» XVII века, своеобразных энциклопедиях с поучительным, дидактическим уклоном. Видимо, как раз из них лубочные картинки заимствуют описания Сирина и Алконоста и сопроводительные тексты, посвященные «райским птицам».

Само название Сирин и представление о сладком пении, грозящем смертью, восходят к античным сиренам Древней Греции. «Алконост» же возник из греческого обозначения зимородка, ἀλκυών. В славянской православной книжности «алкуон(ъ)» превращается в «алкуонестъ». Средневековая традиция делает алкиона символом божественного милосердия.

Русский историк-славянофил Александр Николаевич Попов в 1866 году цитирует вставку из «Хронографа». В ней Сирин назван «райской птицей» из-за исключительной «сладости» пения. Услышав его, человек забывает обо всем и следует за поющей птицей, пока не упадет и не умрет от изнеможения[130].

А в публикации 1912 года приводится описание лубочных изображений Сирина и Алконоста и сопровождающего их текста. «Птица райская зовомая Сирин» оказывается на одном листе с «райскою птицей Алканостом»[131]. В подписи сказано, что Сирин пребывает в раю, «праведным радость возвещает». Но смертный человек «во плоти живя, не может слышать гласа ея». Если же он услышит песню Сирина, «то себя забывает и сущая пения тако умирает». Алконост же обещает райское утешение всем скорбящим: «Идитие скорбевшии утешетися и насладитеся безсмертного наслаждения уготованное вам от скорбевшего вас ради на кресте владыки».

Еще один лубочный лист, опубликованный там же, сообщает: «Птица Алконост близ рая пребывает. И на ефрате реке бывает, а когда глас и пения испущает, то и сама себе не ощущает, а кто в близости ея будет, тот и в мире сем все позабудет, ум ево помешается, и душа телес своих лишается, и сими песнями святых утешает, будущаго радость возвещает, и многая благая сказует».

Итак, обе птицы в народной традиции связаны с раем. И одинаково губительны. Но не из-за своей зловредности. А просто потому, что смертный не в силах вынести дивной силы пения. Оно ведь предназначено для ушей праведников в раю. Поэтому услышавший как Сирина, так и Алконоста забывает об обычной жизни и умирает. Сирин возвещает радость, то же делает Алконост, предлагая утешение скорбящим.

Никакую печаль ни Сирин, ни Алконост в русской традиции не воплощали. «Птицу печали» Васнецов придумал ради контраста образов двух чудесных птицедев. Вымышленное противопоставление продолжает жить до нашего времени, подхваченное поэтами и писателями. Теперь оно тоже стало полноправной частью фантастической Руси.

Однако не стоит причислять миф эпохи неоромантизма и символизма к русской народной традиции. И тем более – к древним славянским преданиям. Интересно, что у символиста Константина Бальмонта в стихотворении «Птица Сирин» птицедева просто усыпляет своим голосом моряков и топит их в пучине, как классическая античная сирена.

Иконография Сирина и Алконоста тоже бывает разной. На русских лубках различить двух птицедев довольно просто. У Сирина – только крылья, у Алконоста есть и руки. Сирин наделяется телом птицы и головой женщины в стилизованном венце (короне) или венке. На губах Сирина иногда играет улыбка, иногда же птицедева серьезна и горделива. Голову Сирина может окружать нимб, а переход между птичьим телом и человеческой шеей обычно подчеркивает драгоценное оплечье. В некоторых версиях сквозь оперение Сирина проглядывает женская грудь. Различные варианты можно видеть, например, на рисованных лубках первой половины – середины XIX века из собрания Государственного исторического музея[132].

В той же коллекции есть лубок с Алконостом конца XVIII – начала XIX века. До пояса это женщина в богато украшенном одеянии и фантазийной короне с тремя большими зубцами-лепестками. В одной руке Алконост держит свиток с надписью, призывающей скорбящих утешиться, в другой – процветшую ветвь. Зачастую свиток отсутствует. На одном из