Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

древности, народного православия и мистицизма в начале XX века поманила одного из самых заметных поэтов-символистов, Константина Дмитриевича Бальмонта. В 1905–1909 годах вышли сборник «Злые чары», книги «Жар-птица. Свирель славянина» и «Зеленый вертоград. Слова поцелуйные». Впрочем, интересы прихотливого поэта быстро менялись. По словам его жены Е. А. Андреевой, Бальмонт «то воспевал Зло, то Добро, то склонялся к язычеству, то преклонялся перед христианством»[144].

В этот период Бальмонт зачитывался «Поэтическими воззрениями славян на природу» Афанасьева, книгой, которая, по словам поэта, дала ему «столько светлых минут, что не знаю, как ее благословлять»[145]. А также «Нечистой, неведомой и крестной силой» Максимова – на нее он даже написал рецензию под названием «Символизм народных преданий». «Тень родной страны, душа народной песни» является поэту в эссе «Флейты из человеческих костей. Славянская душа текущего мгновенья» (1906). И призывает разрушить «злые чары», вручив ему светлый и темный амулеты – первый возрождает, второй «отомщает». Это аллюзии к политической ситуации в России, из которой Бальмонт временно эмигрировал во Францию после неудачной революции 1905 года.

В сборнике «Злые чары» гностические мотивы заметнее, чем отсылки к славянской мифологии. В России сборник был запрещен цензурой из-за стихотворений «Отречение», «Будь проклят Бог!» и «Пир у Сатаны», хотя часть тиража успела разойтись до его ареста. В то же время в «Злые чары» вошли стилизации народных заговоров, такие как «Одолень-трава», «Зоря-Зоряница», «Заговор от двенадцати девиц».

При подготовке издания «Жар-птицы» Бальмонт претендовал чуть ли не на роль глашатая новой Руси и создателя настоящей славянской поэзии. Поэт Валерий Брюсов, считавший, что в душе Бальмонта нет «русской стихии», отнесся к этому скептически. На что раздраженный Бальмонт бросил в переписке: «Ты не знаешь, что такое Иванова ночь и папоротник <..> Так тебе ли говорить о понимании, до глубины, Русской Стихии, этой Великой Деревни»[146].

В новой книге поэт хотел обрести «улетевшую Жар-птицу – мир психологических переживаний древнего славянина»[147]. Она включала четыре раздела: «Ворожба» (заговоры), «Зыби глубинные» (легенды), «Живая вода» (былины) и «Тени богов светлоглазых» (языческие мифы). Главой славянского пантеона Бальмонт делает «Небо, носящее имя Сварога». Здесь есть и вымышленные боги Посвист и Ярило «на белом коне», и божества из мифологии полабских славян.

Поэт использует множество фольклорных образов – от «Марии Моревны» и Морского Чуда с «несчетностью пляшущих глаз» до голого «старика-водяного», «смешливого болотняника» и «неужных лесунок». В раздел «Живая вода» Бальмонт включил свои интерпретации былин о Волхе Всеславьевиче, Святогоре, Соловье Будимировиче, Чуриле Пленковиче, Микуле Селяниновиче, Илье Муромце и Садко.

Другие символисты разгромили сборник, несмотря на возлагаемые на него Бальмонтом надежды.

Андрей Белый писал: «Теперь ему кажется, что на Златопером Фениксе летит он в мир славянской души, а мы видим Бальмонта верхом на деревянном петушке в стиле Билибина»[148]. Брюсов замечал: «Как Ахилл и Гектор были смешны в кафтане XVIII в., так смешны и жалки Илья Муромец и Садко Новгородский в сюртуке декадента»[149].

А поэт Сергей Городецкий винил Бальмонта в том, что книга «древней народной души» прочтена им «плохо, через страницу, через строчку, через слово», но отмечал, что сборнику удается «весь фольклор пустить на семя и вырастить небывалый лес»[150].

Сам Городецкий в 1906–1907 годах опубликовал книги стихов «Ярь», «Перун», «Дикая воля». Как видно уже по названиям сборников, поэта привлекала тема славянского язычества и древних сил природы. Под влиянием Городецкого славянским язычеством увлеклась и его жена Анна, взявшая псевдоним Нимфа Бел-Конь Любомирская. Дочь они назвали Рогнедой.

Увлечение Городецкого языческой Русью разделяли его знакомые – писатель Алексей Ремизов и поэт-футурист Хлебников. В 1907 году издавались книги сказок Ремизова «Лимонарь» и «Посолонь», в 1909 году – сборник «Докука и балагурье». Хлебников переосмысляет историю о Снегурочке в пьесе «Снежимочка», для которой придумывает целый вымышленный языческий пантеон. В него входят Сказчич-Морочич, Березомир, Древолюд, снезини, смехини, вещежонка, няня-леший и другие. Стихотворение в прозе Хлебникова «Искушение грешника» (1908) полно причудливых образов, напоминающих о фольклоре: «И были враны с голосом: “смерть!” и крыльями ночей, и правдоцветиковый папоротник, и врематая избушка, и лицо старушонки в кичке вечности». В 1909 году Хлебников взял псевдоним Велимир, то есть славянское «большой мир». В 1914 году он завершил поэму «Вила и леший», а в 1920 году в Харькове создал поэму «Ладомир», в причудливом мире которой синтоистское божество Изанаги читает Перуну «Моногатари» (обозначение жанра японской классической повести, у Хлебникова – Моногатори).

Поэт-символист и писатель Федор Сологуб, заметный представитель декадентства, создал пьесу «Ночные пляски» по мотивам русской народной сказки (№ 298 в сборнике Афанасьева). Премьера состоялась 9 марта 1909 года, причем все роли в постановке исполняли не актеры, а художники и поэты, в том числе Билибин, Бакст, Кустодиев, Ремизов, Гумилев, Городецкий и другие. Александр Блок, которого я уже не раз упоминал выше, в стихотворении «Сны» (1912) так описывал детские впечатления: «Внемлю сказке древней, древней / О богатырях, / О заморской, о царевне».

К языческой тематике в своей ранней поэзии обращалась Любовь Столица (урожденная Ершова). Она с золотой медалью окончила Елисаветинскую гимназию, училась на историко-философском отделении Высших женских курсов, которые оставила в 1905 году. Столица была активисткой движения за женские права и написала статью «Новая Ева» о типах раскрепощенной женщины. Стихи поэтессы выходили в разных журналах с 1906 года.

В 1912 году Столица издала сборник «Лада. Песенник». Поэтические достоинства строк вроде «Перси, перси, как яблок тугия, отчего же вы, перси, нагия» или «На туче голубой и пуховой, залюбись, жених неистовый, со мной», вряд ли велики, но сборник интересен своим подчеркнуто языческим настроем. Столица явно писала под впечатлением от «Поэтических воззрений славян на природу» Афанасьева, которого упоминает в сносках. При этом поэтесса подчеркивает, что не стремится воссоздать «архаичный» стиль. Ее Лада – воплощение «мировой девичьей души» и «в гораздо меньшей степени является она здесь одним из ликов славянской боговщины»[151].

Сборник состоит из обращений лирической героини к языческим богам, волшебным существам и силам природы. Стихотворные «песни» распределены по разделам, связанным с временами года, как весенние, летние и осенние. Главная героиня – Лада, «вешняя богиня», то со златой косой, «оплетенной росами», то «сладкоголоса, простоволоса».

Ночь для Лады – «матушка милая». Героиня называет себя ее «смуглой, дремной дочерью». Отец – «лысое Небо», дождь – «Лель мой шалый», солнышко красное – «друг любезный», земля – «бабка старая», ветер – брат, «заряница, ясных утр прекрасная царица» – старшая сестра, «пламенная солнцева девица» – средняя сестра, а «молодая дева-вечерница» – младшая. Конечно, не обходится и без бога Ярилы, которого особенно