Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

Отдельного упоминания заслуживает Александр Фомич Вельтман. Историк, археолог, лингвист и писатель, переводчик «Слова о полку Игореве», он даже возглавлял во второй половине XIX века Московскую Оружейную палату и оставил много исторических трудов. Его внимание привлекли скандинавские саги и «Песнь о Нибелунгах». Вельтман развивал идею о якобы случившемся переселении племен асов и ванов во главе с их вождем Одином через территорию будущей России в Северную Европу. Хотя некоторые концепции Вельтмана были довольно фантастичны и полны ошибок, как исследователь он дал немало корректных атрибуций исторических памятников. И отмечал, что рассудку нужна «истина неоспоримая, подтвержденная выноскою внизу страницы или примечанием в конце книги»[74].

В то же время Вельтман получил известность как плодовитый писатель-беллетрист. Он брался за все, экспериментировал с разными жанрами, одним из первых в мировой литературе описал путешествие во времени. Среди его романов – «Кощей Бессмертный. Былина старого времени» (1833), «Светославич, вражий питомец. Диво времен Красного Солнца Владимира» (1837) и «Новый Емеля, или Превращения» (1845). Этот гремучий коктейль из разных исторических и мифологических образов сейчас, наверно, назвали бы историческим фэнтези.

Вельтман также обращался к фольклорным мотивам в довольно трогательной литературной сказке «Не дом, а игрушечка!» (1850). По сюжету, два старых дома соединяют общей пристройкой. Живущие в них домовые начинают выяснять, кто здесь настоящий хозяин. Один из них, чтобы избавиться от соперника, внушает спящему барину идею построить «не дом, а игрушечку». Тот в самом деле заказывает модель особняка с меблированными комнатами, миниатюрными картинами, крохотной посудой, бельем, даже настоящим шампанским в маленьких бутылках. Домовому становится жалко уступать такую красоту, и он сам поселяется в доме-игрушечке. Но просыпается от страшного шума вокруг – барин, соорудив дорогую модель, тут же заложил ее в обмен на займ и теперь на дом-игрушечку приходят поглазеть сотни светских зевак.

Кикиморы Кюхельбекера

На грудях, как лебедь, белых,

Чистых, будто первый снег,

Юных вдов и дев созрелых

Мы избрали свой ночлег;

Там мы на грудях сидели,

Зов услышали – слетели![75]

Это не гимн котов, а хор домовых из «Ижорского», мистерии авторства Вильгельма Кюхельбекера, декабриста, учившегося вместе с Пушкиным в Царскосельском лицее, а также поэта, члена «Вольного общества любителей российской словесности» и представителя русского романтизма, неравнодушного, как мы увидим, к русскому фольклору.

Кажется, когда Кюхельбекер писал эти строчки, он представлял себе картину Фюссли «Кошмар», где уродливый ночной дух сидит на груди полуобнаженной красавицы, разметавшейся на кровати.

Над «Ижорским» Кюхельбекер работал долгие годы, с 1826 по 1841 год (Пушкину текст тоже, кстати, показывал). Фольклорные персонажи населяют страницы мистерии. Среди них – Бука, Кикимора, Шишимора, «блудящие огни» (речь о блуждающих огнях, ничего непристойного), русалки, лешие и домовые. Колдун Вавила ворожит на перекрестке дорог в полночь и оборачивается волком.

Но здесь полно и персонажей из западного фольклора, частых гостей в литературе эпохи романтизма. Это сильфы, ундины, саламандры, гномы. Правящие эльфами Оберон и Титания, видимо, пришли из «Сна в летнюю ночь» Шекспира.

И. Я. Билибин. Кикимора. Иллюстрация для издания «Всеобщая мифология. Мифология славян» (Mythologie générale. Mythologie slave. Paris, 1934)

Виссарион Белинский критиковал Кюхельбекера за коктейль из западной мифологии и русского фольклора. Но автор «Ижорского» в предисловии к изданию 1835 года настаивает на особом внимании к русскому материалу: «Мифологических существ, составляющих в нашей драме чудесное или, по словам Вальтера Скотта, волшебное, много; но мы, воспользовавшись ими, хотели указать на богатство, которое поэту представляет романтическая мифология вообще, а русская в особенности».

Назвав свое сочинение «мистерией», Кюхельбекер сознательно обратился к жанру европейского средневекового театра. Он подчеркивал, что «Ижорский» создан не по образцу произведений Шекспира, Шиллера и Гёте, а «более по примеру бесхитростных аллегорических игрищ» средневековой Европы. Такой подход в драме, действие которой происходит в XIX столетии, использован «не без иронического намерения». Хотя по сюжету в «Ижорском» происходят вполне трагические события, в мистерии много комических деталей. Это относится и к восприятию фольклорных существ. Сам Кюхельбекер иронично замечает:

«Впрочем, чего же и ожидать порядочного от произведения, в котором действуют кикиморы, шишиморы, русалки и проч.».

В начале мистерии повелитель злых духов Бука отчитывает за непослушание Кикимору и Шишимору и решает «на год в кабалу отдать» Ижорскому, типичному романтическому герою, пресыщенному жизнью.

Бука, которым в народе пугали непослушных детей, описан как «огромная обезьяна, <..> на нем алый <..> плащ, на голове большой парик века Людовика XIV, в правой руке пук розог». Это откровенно сатирический, карикатурный образ. Когда Бука разгоняет русалок, то вспоминает Бабу-ягу: «Нет, верно, розог у Яги-старухи, / На всех мамзели елях и дубах / Качаются; не держит их в руках!»

Кикимора Кюхельбекера тоже совсем не похожа на существо из народной демонологии – ни обликом, ни функциями. Это дух мужского, а не женского рода. И выглядит он так:

На сизой стрекозе верхом

Летит Кикимора забавный;

Он витязь, он наездник славный:

Цвет колокольчика – шелом,

Броня ему – кольчуга рака,

А плащ – листок багровый мака.

Что-то в духе английских проказников-фейри, правда? Действительно, в Кикиморе проступает образ трикстера Пака из шекспировского «Сна в летнюю ночь». Есть у него и черты Мефистофеля, демона-искусителя, как раз в начале XIX века получившего известность благодаря драме И. В. Гёте «Фауст». Кикимора Кюхельбекера – «Мефистофля подражатель», «бесенок, шут и плут», «бес девятнадцатого века» – заявляет русалкам: «Бросьте же вздор романтический, / Гнев прекратите лирический».

Шишимора – одно из фольклорных названий шишиги, нечистой силы, беса. Этот персонаж показан более пугающим и опасным, чем Кикимора, хотя его образ тоже не лишен комических черт. Это «хитрый кознодей», летящий «на ковре на самолете», «пауков добычу крадет и высасывает мух», «со всякой ведьмой ладит».

Несмотря на условность стилизации, заметно, что Кюхельбекер был знаком с песенниками, сборниками пословиц, сочинениями русских мифографов XVIII века. Упоминается в «Ижорском» и «примета стариков: “Беда, когда русак перебежит дорогу!”». Об этой примете писал Чулков, один из героев первой главы: «Добра не предвещает, когда перебежит через дорогу заяц или другое животное».

Влияние русского фольклора и отсылки к излюбленным клише западного романтизма в «Ижорском» могут причудливо переплетаться. Так, ямщик поет о том, как удалого молодца заманила и утопила «баба водяная». Хотя песня выглядит народной, в то же время речь об одном из популярнейших сюжетов романтизма,