Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

есть коркуша, каркуша, коркотея – и коркодия. Здесь обходится без крокодилов, но, по мнению автора, «возможно сравнение с литовск. krnkas – “дракон, чудовище”». Также со ссылкой на Топорова говорится о связи с «персонажем балтийской мифологии Kurke – вероятно, злым духом, вредящим злакам и собственно зерну»[42].

Наступает 2022 год, и вот уже в книге А. Барковой «Славянские мифы» можно прочитать о связи нашествия «коркодилов» из летописи и «коркодии». Впрочем, без упоминания как Богданова, так и Юдина. Создательница «Славянских мифов» видит в летописной записи метафору болезни, а в превращении «коркодии» в «коркодилов» – ошибку переписчика.

Иллюстрацией этому служит «лубок XVII века», на котором одну из сестер-лихорадок зовут Коркодия. Также Баркова приводит цитату из «Корнеслова русского языка» Шимкевича: «В старину вместо корчь писали коркота (Арханг. Лет. 100) и коркотная болезнь»[43].

Отмечу, что форма «коркота» – а не «коркодия» – действительно характерна для рассказов об эпидемиях в летописях допетровского времени. Например, так назван мор 1408 года в «Кратком летописце», сборнике первой половины XVII века (Погодинское собрание, № 1612). «Коркота» в 1420 году упоминается и в Ермолинской летописи, и в «Летописце русском», как отмечает Я. С. Лурье. Так что Шимкевич прав. Только ни о какой «коркодии» он не писал.

Списка литературы в книге Барковой нет, но источники изображений указаны. И «лубок XVII века» с Коркодией вроде бы взят из «Истории русской литературы» под редакцией Е. В. Аничкова, изданной в 1908 году. Заглядываем туда – удивительное дело, оказывается, лубок вовсе даже не XVII, а начала XIX века. И, кстати, в подписи к нему есть Коркодия и Коркуша, как две разные сестры-трясавицы. То есть схожие названия лихорадки не обязательно воспринимались как синонимы. А Коркодия могла быть образована по тому же принципу, что и присутствующая там же Желтодия.

Баркова считает «коркодию» ранним обозначением лихорадки, которое не поняли в списках Первой псковской летописи XVII века – «описка переписчика, заменившего “коркодию” на “коркодила” неудивительна»[44]. Получается, «коркодия» должна упоминаться в источниках до XVII века? Увы, у Барковой ссылок на них нет.

Однако Юдин в «Ономастиконе русских заговоров» ссылается на источники. Всего два, и совсем не средневековые. Первый опубликован в 1909 году Николаем Виноградовым в книге «Заговоры, обереги, спасительные молитвы». Там одна из девиц-трясовиц называет себя Коркодия, причем с ударением на второе «о»[45]. Но вот незадача – рукопись с заговорами, купленная Виноградовым в 1907 году в Костроме, по его же замечанию, выполнена не раньше второй половины XVIII века. Так, а второй источник? А это тот самый лубок начала XIX века из «Истории русской литературы».

Изображение лихорадок-трясовиц из старопечатного издания начала XIX века. Воспроизведено по: История русской литературы. Под ред. Е. В. Аничкова. М., 1908. Т. 1.

Что же получается в итоге? Давайте выстроим факты по порядку.

В летописных текстах XV–XVII века упоминают «коркоту» в известиях об эпидемиях, поэтому в 1842 году Шимкевич совершенно верно сопоставляет форму «коркота» с болезнями, вызывающими корчи. Никакой «коркодии».

В 1908 году Аничков публикует лубок, на котором изображены сестры-трясавицы. Одна из них в подписи названа Коркодией. Лубок датирован XIX веком.

В 1909 году Виноградов издает текст с заговорами из купленной ими рукописи. Там тоже есть Коркодия как одна из сестер-лихорадок. Сама рукопись поздняя, выполнена на бумаге второй половины XVIII века.

В 1997 году Юдин, ссылаясь на эти источники, включает «коркодию» в длинный список имен лихорадок. Но никаких крокодилов в этимологии. Только литовский дракон, и то под вопросом.

В 2022 году Баркова уверенно приравнивает «коркодию» к «коркоте», придумывает «описку переписчика» в Первой псковской летописи и приводит лубочную картинку с неверной датировкой. «Коркодия», которая встречается лишь в поздних заговорах и лубках XVIII–XIX века, выдается за средневековую форму слова и внезапно «объясняет» летописную запись о «коркодилах» 1582 года. При этом Баркова вполне справедливо критикует версию Рыбакова. Но создает свой вариант исторического фэнтези. Что рождает новый миф о «”лютой коркодии”, одной из самых страшных лихорадок, вызываемых спорыньей»[46].

На мой взгляд, летописное упоминание 1582 года вообще не имеет отношения к русским реалиям. Как я неоднократно отмечал, не сказано, где именно происходило нашествие «лютых зверей коркодилов» и из какой именно реки они выползали. Летописец мог услышать подобную историю от путешественников, купцов и паломников, посещавших другие страны, что не было редким явлением. О «звере лютом крокодиле» в «Ниле реке» упоминает в «Проскинитарии» Арсений Суханов, совершивший в XVII веке несколько путешествий на Восток. А на 1582–1584 годы, к примеру, пришлось «хождение» московского купца Трифона Коробейникова в Царьград (Константинополь).

Можно возразить, что летопись якобы отражает только события, происходившие непосредственно в Псковской и Новгородской земле. Однако это не соответствует действительности. В соседних записях упоминается о набегах крымских татар на «украйные» русские города и о приходе крымского царевича на службу к царю Федору Иоанновичу – событиях совсем не местного значения. Поэтому, хотя это всего лишь предположение, нельзя исключать, что апокалиптический рассказ о вылезших из реки (Нила?) крокодилах просто впечатлил составителя или переписчика летописи.

Кстати, истории о нападениях крокодилов встречаются и в западноевропейских средневековых текстах. Например, немецкий сборник житий конца XIII века описывает, как монахи видят на берегу Нила лежащих на солнышке крокодилов. Движимые любопытством, они подходят ближе. И тут звери пробуждаются и бросаются на монахов. Их спасает вмешательство Господа, обратившего чудовищ в бегство – «устремились они обратно в воду, будто гонимые ангелом».[47]

Не спорю, это более скучное объяснение, чем крокодилы в русских реках, священные ящеры или лихорадка, ставшая крокодилами. Зато «дело о коркодилах» прекрасно показывает, как легко исследователю сказочной Руси создать новый миф. Унестись в манящую даль на крыльях собственного воображения. Ведь вот же оно, долгожданное объяснение! На самом деле разные предположения и гипотезы, конечно, имеют право на существование. Вот только преподносить их как озарение и установленный факт явно не стоит.

Баба-яга Деревяна Нога едет с каркадилом дратися. Раскрашенная версия лубка XVIII века

Осталось разобраться с бородатым коркодилом, противником Бабы-яги на лубках.

Что касается внешности крокодила, то ее описание стало единственным дополнением к византийскому оригиналу, внесенным в славянский перевод Физиолога. То есть переводчику нужно было объяснить читателю, что это вообще за тварь такая. «Коркодил» представлен там крупным зверем, как «рыба от главы до хвоста», с четырьмя лапами и длинным «острым» хвостом. Его хребет черен, будто камень, и заострен, словно колючки, зубы как пилы, а когда разинет пасть, «весь становится ею». В описаниях другого чудовища, мифической ехидны, сказано, что выше пояса она как человек, а ниже «имат образ коркодил»[48].

В