Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро - Эльвира Гептинг

Глава 2. Новгородская магия: волхвы, колдуны, проклёны…

Волхв. От этого короткого слова веет и двухтысячелетней библейской историей, и древнерусской летописной стариной. Волхв — человек со сверхъестественными способностями и обширными знаниями. Он — свершитель разнообразных магических действий, умеющий насылать беды и порчу, и в то же время исцелять и снимать колдовские чары. Он — провидец, знающий прошлое и будущее. Хранитель тайных знаний. Тот, кого боятся и уважают, от кого огораживаются и к кому прибегают с мольбой о помощи в самых сложных ситуациях.

В древнерусской традиции многофункциональные волхвы были «колдунами особого ранга, влиявшими на государственный и общинный быт»[160]. Они объясняли и искореняли источники несчастий, врачевали, предсказывали будущее и предписывали, как себя вести. Даже после Крещения Руси волхвы сохраняли значительное влияние в народе. Показателен эпизод новгородской истории конца XI века, повествующий о городском восстании, возглавляемом волхвом, который одними только «разглагольствованиями» о потенциальных «чудесах великих» смог переманить на свою сторону поверивших ему практически всех новгородцев[161].

А ведь Новгород к тому моменту уже почти сто лет как принял христианство! Да что там сто лет: доверие колдунам и творимому ими волшебству даже в рациональный и прагматичный век Просвещения оставалось значимой частью мировоззрения человека[162]. И можем ли мы сегодня с уверенностью сказать, что вера в магическое, волшебное не свойственна современному человеку?

Очевидно, что христианизированный Новгород и в вопросах здравоохранения довольно долго продолжал уповать на колдунов. Ситуация оставалась практически неизменной вплоть до второй половины XIX века. Но разве у людей были другие варианты? Врачебная помощь отличалась малодоступностью, а странствование по монастырям с целью вымолить здоровье — непозволительная роскошь для того, у кого хозяйство и дюжина детей. Поэтому шли к тому, кто «знал» и лечил причудливым соединением трав, магических заговоров и ритуалов, иногда приправленных православными молитвами. Однако с церковной точки зрения обращение к волшебным целителям за помощью считалось грехом и каралось отлучением от причастия. Такое правило закреплено в знаменитом «Вопрошании» Кирика Новгородца к епископу Нифонту XII века: «Если ради детей, когда те заболеют, женщины совершают что-либо [непотребное] или несут к волхвам, а не к попу на молитву — за то епитимия шесть недель или три, если будут [матери] молоды»[163].

Интересно, что в исходном славянском тексте слово «волхв» употреблено в женском роде — «волхва»[164]. Возможно, уже в XII веке целительством с помощью магии занимались преимущественно женщины. Мы и сейчас в бытовом общении широко используем выражения «к бабке не ходи», «бабка надвое сказала», конечно подразумевая под бабкой ворожею, ведунью, «знающую». Согласитесь, фразеологизмы о «знающем дедке» припомнить сложно.

Однако примеров чародейства, совершаемого мужчинами, отнюдь не меньше. По мнению Александра Лаврова, русский колдун в XVIII веке — это преимущественно мужчина[165]. Кроме того, в корпусе мифологических рассказов Ольги Черепановой, собранных в 1970–1990-х годах и посвященных магии и колдовству, большую часть составляют былички с участием именно колдунов-мужчин[166], которых, кстати, еще в конце XX века на Новгородчине нередко продолжали именовать волхвами. А вот волхвой колдующую женщину в этот период уже не называли, но использовали такие феминитивы, как волховинка[167] и волховитка[168].

Валдайская баба. Рисунок Г. И. Готтлиба, 1799 г.

The New York Public Library Digital Collections

Итак, на Новгородской земле волховали и женщины, и мужчины. А наименований для таких людей было множество: чернокнижники и чернокнижницы, колдуны и колдуньи, чародеи и чародейки, ворожеи и ворожейки, ворожбиты и ворожбихи, ведуны и ведуньи, ведьмаки и ведьмы, знахари и знахарки, лиходеи и лиходейки и пр. И даже если большинство из этих слов сегодня вышло из употребления, это вовсе не означает, что время колдунов прошло и у вас нет шансов на встречу с ними: чародей вполне может оказаться вашим соседом по деревенской улице или по лестничной клетке в многоэтажном доме.

Колдун — это чаще всего обычный с виду человек. Он, как и вы, скорее всего, имеет семью, ходит на работу, занимается хозяйственными делами, болтает с вами при встрече о житейском. О женщине-колдунье, занимавшей должность фельдшера в одной из районных больниц и умершей в 2024 году, говорили: «…на колдунью она была вообще не похожа: она была предельно общительной и доброжелательной женщиной»[169]. О деревенских колдунах рассказывали так: «Они… жили, как нормальные люди. Они не выделялись среди людей. Но просто вот что-то знали»[170].

Знающие — это в большинстве случаев люди преклонного возраста (бабушка, бабка или дед), иногда люди с физическими недостатками (глухонемые или слепые)[171] или, наоборот, с необычным для пожилого возраста преимуществом: «Дед Ваня, чародей, жил 115 лет, и все зубы у него были»[172]. Часто колдовскими способностями наделялись разные иные — представители требующих особенных знаний и навыков профессий: пастухи, кузнецы, печники, мельники и т. д.[173] Но, как правило, понять, что перед тобой колдун, было попросту невозможно[174].

Среди колдунов были те, кто «знали на плохое», и те, кто «знали на хорошее». Первые, как считали крестьяне, причиняли вред человеку. Они могли навести порчу как на людей, так и на скотину, испортить свадьбу, сделать так, что человек заболеет или даже умрет, — на поприще злых дел сильных «плохих» колдунов почитали практически всемогущими! Напротив, вторые устраняли действия злых чар и всячески помогали людям. Они умели найти потерявшуюся скотинку, вылечить от сглаза, исцелить от болезни. Стало быть, одни специалисты по колдовству могли человеку «сделать» (то есть заколдовать его, навести на него порчу), а к другим профессиональным ведунам обращались, чтобы они «отделали» (отколдовали, сняли порчу).

А были и те, кто успешно проявлял себя в двух колдовских ипостасях (они могли и навредить, и помочь). Встречаться с такими людьми остерегались, но в безвыходных ситуациях они воспринимались как последняя надежда: «У нас была такая бабушка, называли ее К-ха. Вот она знала и на плохое, и на хорошее. Почему я это знаю? Потому что обходили стороной ее дом и саму ее старались [обходить]. А вот на хорошее. У нас была корова. И вдруг корова не пришла с пастбища. День коровы нет. И пастух искал, и из деревни люди помогали, искали. Как вот сквозь землю провалилась. Никаких следов нет и нет. Ну что делать? Пошла мама к этой бабушке К-хе. <…> И бабка сказала, куда идти. <…> Идут, мама