Экономика каменного века - Маршалл Салинс

подряд, а отбракованных хватило бы еще на четыре сотни <…>. Примерно в начале декабря из Муррея можно выловить сколько угодно рыбы <…>. Улов всего за несколько часов невероятен <…>. Еще одна особо любимая туземцами пища, которая также имеется в большом количестве в определенное время года в восточной части континента, – это особый вид мотыльков, которых они извлекают из горных пустот и впадин <…>. Любимым неисчерпаемым источником пищи для бессчетного множества туземцев являются верхушки, листья и стебли растения, похожего на кресс-салат, которые собирают в подходящее для этого время года <…>. У туземцев есть и множество другой пищи, которая столь же обильна и ценна, как те продукты, что я перечислил (Eyre, 1845: II, 250–254).

И Эйр, и сэр Джордж Грей, чей оптимистичный взгляд на экономику аборигенных народов мы уже отмечали («В их хижинах я всегда обнаруживал величайшее изобилие»), оценили время – количество часов в день, – которое австралийцы занимались добычей средств пропитания (Грей включил даже жителей весьма неблагоприятных районов западной части Австралии). Свидетельства этих джентльменов-исследователей очень близко совпадают со средними показателями для Арнемленда, полученными экспедицией Маккарти и Макартур. «В любое обычное время года, – писал Грей, имея в виду сезоны, когда люди не были вынуждены сидеть в хижинах из-за непогоды, – они могут за два-три часа добыть достаточное количество еды на целый день, хотя обычно они беспечно бродят от одного места к другому, лениво собирая пищу по пути» (Grey, 1841: II, 263). Аналогичные свидетельства приводит Эйр: «Почти во всех посещенных мною частях континента, где из-за присутствия европейцев или их скота исходные средства пропитания туземцев не сократились или не были уничтожены, я обнаруживал, что туземцы могли за три-четыре часа добыть столько еды, сколько им хватило бы на целый день, причем сделать это без особого труда» (Eyre, 1845: 254–255, курсив добавлен).

Такая же прерывистость труда – тот самый график с чередованием поиска пищи и сна, о котором сообщается в исследовании Макартур и Маккарти, – постоянно упоминается как в более ранних, так и в более поздних наблюдениях, сделанных по всей Австралии (Eyre, 1845: II, 253–254; свидетельства Балмера в работе Smyth, 1878: I, 142; Mathew, 1910: 84; Spencer, Gillen, 1899: 32; Hiatt, 1965: 103–104). Херберт Бейсдоу считал, что так вообще заведено у аборигенов: «Когда всё идет хорошо, имеется добыча и доступ к воде, абориген по возможности ничем себя не утруждает и постороннему может даже показаться лентяем» (Basedow, 1925: 116)[33].

Сопоставимой легкостью бытия наслаждался и африканский народ хадза – поиск пропитания отнимал у них не больше времени, чем у бушменов или австралийских аборигенов (Woodburn, 1968). Хадза живут неподалеку от озера Эяси [Танзания], в местах с «исключительным изобилием» животных и регулярным урожаем овощей, и их мужчины, кажется, гораздо больше интересуются азартными играми, нежели возможностью поймать дичь. Бóльшую часть дня, особенно в продолжительный сухой сезон, они проводят за игрой – возможно, лишь для того, чтобы проиграть стрелы с металлическими наконечниками, в иное время года необходимые им для охоты на крупную дичь. Как бы то ни было, многие мужчины «совершенно не готовы или не способны охотиться на крупную дичь, даже если у них есть необходимые для этого стрелы». На крупных животных, сообщает Джеймс Вудберн, активно охотятся лишь очень немногие мужчины; тогда как женщины обычно собирают овощи более усердно, но всё равно занимаются этим без спешки и длительных усилий (ср.: Ibid. P. 51, а также см. фильм: Woodburn, 1966). Несмотря на свое прохладное отношение к труду и ограниченную кооперацию в хозяйственных делах, хадза «тем не менее добывают достаточно пищи без больших усилий». Вудберн дает следующую «очень приблизительную оценку» потребности в рабочей силе для нужд выживания: «В среднем в течение года на добывание пищи тратится, вероятно, менее двух часов в день» (Woodburn, 1968: 54).

Интересно, что хадза, наученные самой жизнью, а не антропологией, отвергают неолитическую революцию ради сохранения досуга. Несмотря на то что хадза жили в окружении земледельцев, до недавнего времени они отказывались заниматься сельским хозяйством – «в основном потому, что это потребовало бы слишком много тяжелого труда»[34]. В этом они напоминают бушменов, которые отвечают на неолитический вопрос другим вопросом: «Зачем нам что-либо сажать, если в мире так много орехов монго-монго?» (Lee, 1968: 33). Более того, у Вудберна действительно сложилось впечатление – правда пока неподтвержденное, – что хадза в самом деле тратят на добычу пропитания меньше энергии, а возможно, и времени, чем живущие по соседству земледельцы Восточной Африки (Woodburn, 1968: 54)[35]. Если в поисках аналогичных примеров мы отправимся на другой континент, европейский наблюдатель, возможно, найдет непреодолимую «естественную склонность» и в непостоянной экономической активности охотников Южной Америки:

Ямана не способны к постоянному каждодневному тяжелому труду – к большому огорчению европейских фермеров и нанимателей, на которых они часто работают. Они трудятся скорее урывками, хотя способны в течение определенного времени демонстрировать значительную энергию. Однако после этого у ямана появляется желание долго – непредсказуемо долго – отдыхать, и на протяжении этого времени они просто лежат, не проявляя при этом признаков сильной усталости <…>. Очевидно, что такая нерегулярность в труде приводит нанимателей-европейцев в отчаяние, но индеец ничего не может с этим поделать – это его естественная склонность (Gusinde, 1961: 27)[36].

Отношение охотника к земледелию наконец сообщает нам о некоторых особенностях их подхода к решению продовольственного вопроса. Здесь мы вновь углубляемся во внутреннюю сферу экономики – порой субъективную и всегда непростую для понимания. К тому же охотники как будто намеренно перегружают нашу способность их понимать столь странными обычаями, что мы теряемся меж двух противоположных интерпретаций: либо эти люди глупцы, либо им и правда не о чем беспокоиться. На первый вывод нас наталкивает слабая активность охотника, если учесть, что он и правда находится в весьма тяжелой экономической ситуации. Однако если охотники действительно легко добывают средства к существованию, если они привыкли рассчитывать на успех, то их кажущееся неблагоразумие может быть представлено в ином свете. Карл Поланьи, рассуждая об уникальных тенденциях рыночной экономики – о характерной для нее институционализации редкости ресурсов, – отмечал, что «наша животная зависимость от еды была возведена в ранг главенствующей, и страх голодной смерти был спущен с цепи. Наша унизительная зависимость от материального, которую человеческая культура всегда стремилась смягчить, была намеренно усилена» (Поланьи, 2010а (1947): 42). Но наши проблемы – не проблемы охотников и собирателей. Для их экономических механизмов, напротив, характерны первозданное благоденствие и вера в изобилие ресурсов, а не отчаяние, порождаемое разрывом средств и целей человека. Моя мысль состоит в следующем: кажущиеся