Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Все преимущества охоты и собирательства являются оборотной стороной их слабостей. Периодические перемещения, ограничение достатка и населения – императивы одновременно экономической практики и творческих адаптаций, своего рода потребности, из которых возникают культурные добродетели. Именно такой каркас делает возможным изобилие. Мобильность и умеренность позволяют охотникам достигать своих целей в пределах досягаемости их технических средств. В результате неразвитый (undeveloped) способ производства становится высокоэффективным. Жизнь охотника не столь сложна, как кажется со стороны. В некотором смысле экономика отражает безжалостную внешнюю среду (ecology), но в то же время оказывается ее полной противоположностью.

Сегодняшние этнологические данные об охотниках и собирателях – в особенности живущих в неблагоприятных средах, – свидетельствуют, что один взрослый, занятый добычей продовольствия, в среднем работает от трех до пяти часов в день. «Рабочий день» охотника заметно меньше, чем у современных промышленных рабочих (членов профсоюзов), которые, несомненно, согласились бы работать от 21 до 35 часов в неделю. Интересные сравнения также можно почерпнуть из свежих исследований о трудозатратах людей, ведущих сельское хозяйство неолитического типа. Например, средний взрослый представитель филиппинского народа хануноо (как мужчина, так и женщина) занимается подсечно-огневым земледелием 1200 часов в год (Conklin, 1957: 151), то есть в среднем 3 часа 20 минут в день. Однако сюда не входит время, затрачиваемое на сбор продовольствия, выращивание животных, приготовление пищи и другие усилия, с помощью которых хануноо добывают средства пропитания. Сопоставимые данные начинают появляться и в сообщениях о других зонах первобытного сельского хозяйства во многих частях света. Консервативная оценка формулируется в виде высказывания с отрицанием: охотники и собиратели не обязательно занимаются добычей пищи дольше, чем первобытные земледельцы. Экстраполируя этнографические данные на доисторический период, можно утверждать о неолите то же, что Джон Стюарт Милль сказал когда-то о трудосберегающих устройствах: еще не изобретено такое, какое сэкономило бы хоть минуту труда[38]. В сравнении с палеолитом неолит не привел к особому сокращению времени, необходимого для добычи средств пропитания в расчете на одного человека, – с появлением сельского хозяйства людям, вероятно, пришлось работать более упорно.

Не выдерживает критики и сложившееся представление о том, что у охотников и собирателей остается мало свободного времени, поскольку они вынуждены заниматься исключительно задачами выживания. Этим соображением обычно объясняются эволюционные дефекты палеолита, тогда как неолит решительно превозносят за то, что он обеспечил людям досуг. Но традиционные формулировки, возможно, окажутся более верными, если их перевернуть: вместе с эволюцией культуры объем труда (на одного человека) увеличивается, а объем досуга уменьшается. Труд охотников по добыче пропитания отличает прерывистость: день труда / день отдыха, и по крайней мере современные охотники склонны тратить свое свободное время на дневной сон. В тропических ландшафтах, где обитают многие из этих еще существующих охотников, более надежный результат приносит не собственно охота, а сбор растительной пищи. Поэтому занятые им женщины работают гораздо регулярнее мужчин и обеспечивают бóльшую часть продовольственных ресурсов. Мужская работа часто оказывается уже выполненной, но, с другой стороны, потребность в ней возникает, как правило, непредсказуемо, и выполняется она весьма хаотично. И если мужчинам недостает досуга, то не в буквальном смысле, а в том, который имели в виду философы Просвещения. Когда Кондорсе объяснял положение охотника, не имеющее ничего общего с прогрессом, отсутствием «досуга, позволяющего человеку предаваться размышлению или, по крайней мере, связному наблюдению», в то же время он признавал, что экономика охотника представляет собой «вынужденное чередование крайнего утомления и абсолютного отдыха»[39]. Очевидно, охотнику не хватало гарантированного досуга философа-аристократа.

Охотники и собиратели сохраняют оптимистичное представление о своем экономическом положении, несмотря на трудности, с которыми порой сталкиваются. Однако, возможно, причина их трудностей нередко и происходит из этого оптимизма. Уверенность охотников в своих силах, вероятно, лишь способствует расточительности – и они становятся жертвой первых же неблагоприятных обстоятельств. Поэтому мое утверждение, что экономика охотников – это экономика изобилия, не подразумевает отрицания того, что у некоторых из них случаются трудности. Кое-кто из них действительно считает «почти немыслимым», чтобы человек мог умереть от голода или хотя бы не утолять голод более одного-двух дней (Woodburn, 1968: 52). Однако другие, в особенности некоторые охотники из самых периферийных районов, перемещающиеся небольшими группами в экстремальной природной среде, периодически сталкиваются с условиями, когда не могут передвигаться или добывать дичь. Они страдают, хотя не исключено, что это касается лишь какой-то их части: нехватка ресурсов затрагивает отдельные семьи, неспособные передвигаться, а не сообщество в целом (ср.: Gusinde, 1961: 306–307).

И всё же даже если допустить эту уязвимость и включить в круг сравнения сегодняшних охотников, обитающих в наиболее суровых местах, то доказать, что нужда (privation) выступает отличительной особенностью охотников и собирателей, будет непросто. Нехватка продовольствия не является той показательной характеристикой данного способа производства, которая отличала бы его от других, и не превращает охотников и собирателей в особый класс или стадию общего эволюционного процесса. Роберт Лоуи задается следующим вопросом:

Но как быть с теми скотоводами, живущими на голых равнинах, чьему существованию периодически угрожают эпидемии и которые, подобно некоторым группам саамов в XIX веке, были вынуждены вернуться к рыболовству? Как быть с теми примитивными земледельцами, которые расчищают и обрабатывают землю без какой-либо компенсации ущерба для почв, истощают один участок и перебираются на другой, а любая засуха ставит их на грань голода? Разве они больше способны справляться с невзгодами, причиняемыми природой, чем охотники и собиратели? (Lowie, 1938: 286)

А главное, как обстоит дело в сегодняшнем мире? Считается, что от одной трети до половины человечества каждый день засыпает голодной. В каменном веке эта доля наверняка была гораздо меньше. Это мы живем в эпоху беспрецедентного голода – в эпоху великой технической мощи голод превратился в институт. Перевернем еще одну почтенную формулу: вместе с эволюцией культуры люди голодают больше – как в относительном, так и в абсолютном выражении.

Этот парадокс и есть моя главная мысль. Для охотников и собирателей в силу обстоятельств их существования характерен объективно низкий уровень жизни. Однако любые материальные потребности людей обычно можно с легкостью удовлетворить – если рассматривать эти потребности как цель и учитывать наличие адекватных средств производства. В таком случае в эволюции экономики обнаруживаются две исключающие друг друга траектории: обогащение – при одновременном обнищании, апроприация у природы и экспроприация у человека. Прогрессивной составляющей здесь, разумеется, выступают технологии. Их всячески превозносили: отмечалось увеличение количества товаров и услуг, удовлетворяющих различные потребности, наращивание сил, которые ставятся на службу культуре, рост производительности и разделения труда, а также всё большая свобода от диктата окружающей среды. Последнее важно и для понимания ранних стадий технического прогресса. Сельское хозяйство не только помогло обществу