Экономика каменного века - Маршалл Салинс

по-прежнему проводится немного, представленные в них результаты, похоже, не являются исключительными и не ограничиваются рассматриваемыми примерами. Наоборот, уважаемые и здравомыслящие специалисты уже поддались соблазну проделать аналогичные обобщения применительно к масштабным территориям, с которыми они знакомы. Например, тот же Карнейро (отталкиваясь от данных по куикуру, которые он трактует как нетипично высокий уровень благополучия) полагает, что в зоне тропических лесов Южной Америки традиционное сельское хозяйство способно прокормить деревни с населением порядка 450 человек, притом что численность типичного сельского сообщества на этой обширной территории составляет всего 51–150 человек (Carneiro, 1960). Обширные участки африканских лесов в Конго, по утверждению Аллана, точно так же были недостаточно заселены – их население было «значительно меньше очевидной кормовой продуктивности земли для традиционных систем землепользования» (Allan, 1965: 223). В Западной Африке (в особенности в Гане до того, как там начался бум производства какао), сообщает Аллан, «показатели плотности населения в центральной лесной зоне были значительно ниже критического уровня» (Ibid. P. 228; ср.: P. 229, 230, 240). Схожее мнение высказывает Дж. Э. Спенсер о переложной системе земледелия (shifting cultivation) в Юго-Восточной Азии[44]. Впечатлившись необычайно высокой плотностью населения в горных районах Новой Гвинеи, Спенсер склоняется к мнению, что «в большинстве обществ, где распространено переложное земледелие, аграрная система функционирует не на пределе своего потенциала» (Spencer, 1966: 16). Интерпретация Спенсера не лишена интереса:

Модели с низкой плотностью населения естественным образом ассоциируются со многими группами, практикующими переложное земледелие, в силу характерной для них социальной системы <…>. Эту культурную традицию невозможно интерпретировать с точки зрения несущей способности земли – динамическую функцию контроля над плотностью населения выполняет именно указанный социальный феномен, а не несущая способность земли в буквальном смысле (Ibid. P. 15–16).

Подчеркнем этот момент, к подробному рассмотрению которого мы еще вернемся. Социально-культурная организация, утверждает Спенсер, не складывается после достижения технических пределов производства для максимизации объема продукции, а, напротив, препятствует развитию средств производства. Такая позиция идет вразрез с определенной экологической логикой, однако воспроизводится в ряде этнографических описаний недопроизводства. У ндембу, по мнению Виктора Тёрнера (Turner, 1957), к расколу деревень и рассредоточению населения с плотностью ниже предельного сельскохозяйственного потенциала приводят именно противоречия в традиционных режимах проживания и наследования в сочетании с отсутствием политической централизации. Изикович в работе о ламетах (Izikowitz, 1951) и Карнейро в исследовании индейцев Амазонии (Carneiro, 1968) возлагают ответственность за чрезмерную центробежную сегментацию на слабость общинного уклада. Интенсивность землепользования представляется вполне всеобщей характеристикой социально-политической организации земледельческих племен.

Вернемся к техническим фактам: подсечно-огневое земледелие является основной, а возможно, даже доминирующей формой производства в сохранившихся до наших дней первобытных обществах[45]. Исследования, выполненные во многих сообществах в разных частях планеты, подтверждают, что, за исключением резерваций для коренных народов, их сельскохозяйственные системы функционируют не на полную мощность. Специалистами признано, что на обширных территориях Африки, Юго-Восточной Азии и Южной Америки, занятых подсечно-огневыми земледельцами, имеет место недостаточная эксплуатация земель. Можно ли из этого заключить, что доминирующей формой первобытного производства является недопроизводство?[46]

Об эффективности других распространенных производственных типов можно сказать гораздо меньше. Существуют предположения, что охота и собирательство, возможно, не более интенсивны, чем подсечно-огневое земледелие. Однако интерпретация недоиспользования ресурсов у охотников представляет особые трудности, помимо отсутствия практически реализуемых методов измерения. Как правило, невозможно определить, является ли конкретный случай недопроизводства долгосрочной адаптацией к повторяющимся случаям нехватки продовольствия, к «плохим» годам, когда прокормить удается лишь часть существующего населения. В связи с этим более чем уместно следующее замечание Ричарда Ли о средствах пропитания бушменов племени!кунг, поскольку к периоду его полевых наблюдений относился третий год продолжительной засухи, что редко случается даже в пустыне Калахари:

Определить «изобилие» ресурсов в абсолютных показателях невозможно. Тем не менее одним из индикаторов относительного изобилия является то, истощает или не истощает популяция все доступные на данной территории запасы пищи. В соответствии с этим критерием, среда обитания бушменов территории Добе изобилует пищей естественного происхождения. Наиболее важным продуктом питания заведомо является орех монгомонго (мангетти) <…> Ежегодно они собирают и съедают десятки тысяч фунтов этих орехов, а еще тысячи фунтов тем временем гниют на земле, поскольку их никто не собирает (Lee, 1968: 33; 33–35).

Тот же самый вывод можно сделать из комментария Вудберна об охоте у народа хадза:

Как уже говорилось, дичь в этих местах водится в исключительном изобилии. Хадза, как, вероятно, и любое другое человеческое сообщество, не употребляют в пищу все подряд виды животных, которых они могут добыть, – они брезгуют циветами[47], варанами, змеями, черепахами и т. д. – но и без того поедают необычайно широкое разнообразие живности <…> Несмотря на большое количество видов, на которых хадза способны охотиться и которых считают съедобными, они убивают не так уж много особей. Не исключено, что даже на той территории, которую хадза занимали в 1960 году, принципиально меньшей, чем когда-то, они могли бы добывать больше животных любого вида, не ставя их на грань истребления (Woodburn, 1968: 52).

Кларк и Хасуэлл в работе, посвященной в основном натуральному сельскому хозяйству (Clark, Haswell, 1964: 31), выдвигают смелую гипотезу о том, как использовались ресурсы до появления сельского хозяйства. Базируя свои расчеты на отдельных данных по Восточной Африке, обобщенных Норманом Пири (Pirie, 1962)[48], и принимая ряд консервативных допущений о динамике воспроизводства животных в дикой природе, Кларк и Хасуэлл делают следующую оценку: годовой природный объем мяса в 40 раз превышает тот, что необходим для пропитания популяции охотников с плотностью расселения один человек на 20 км2 (7,7 mi2), питающейся исключительно животной пищей. Иными словами, если воспроизводство поголовья животных полностью поставить на службу потребностям людей, то прокормить получится пять человек на квадратную милю – причем без уменьшения естественной численности животных. Еще один вопрос заключается в том, нужен ли охотникам такой запас, – ответ на него отсутствует, хотя Кларк и Хасуэлл склонны считать, что нужен.

Из представленных Пири данных по Восточной Африке следует еще один вывод: диких животных на единицу площади естественных пастбищ водится больше, чем выращивают скотоводы-кочевники в прилегающих территориях (ср.: Worthington, 1961). Кларк и Хасуэлл и здесь приводят интересное общее наблюдение по поводу использования земли скотоводами:

Следует помнить, что для первобытных скотоводческих сообществ, обитающих на землях, не покрытых лесом, <…> характерна плотность расселения около 2 человек на км2. Эти сообщества не так сильно опустошают землю и ее ресурсы, как первобытные охотничьи народы, но всё же далеко не полностью реализуют потенциал средней продуктивности территории, которую Прайс оценивает в 50 кг прироста живого веса на га