Экономика каменного века - Маршалл Салинс

в год (5 т/км2). Даже если вслед за некоторыми авторами уменьшить этот показатель вдвое, представляется очевидным, что первобытные скотоводческие народы <…> в благоприятные времена года не способны полностью использовать рост травы в своих целях (Clark, Haswell, 1964).

Без технических средств, позволяющих заготавливать корма для животных, констатируют Кларк и Хасуэлл, скотоводы, разумеется, ограничены тем поголовьем, которое они могут содержать в неблагоприятные времена года, а не в сезоны с хорошей кормовой базой. Тем не менее вывод Кларк и Хасуэлла находит определенную поддержку у Аллана, который формулирует следующую предварительную догадку: скотоводам Восточной Африки известно о «критической плотности популяции», составляющей порядка семи человек на квадратную милю. Однако, судя по ряду реальных случаев, «представляется, что плотность расселения доживших до наших дней скотоводческих народов обычно значительно ниже этого показателя, причем даже в тех наиболее благоприятных регионах, где они до сих пор обитают» (Allan, 1965: 309)[49].

Складывается ощущение, что мы приблизились к главному изъяну междисциплинарных исследований. Этот тип научного предприятия напоминает процесс, где неразрешенные проблемы одной (вашей собственной) дисциплины умножаются на нерешенные вопросы другой. Однако сказанного достаточно, чтобы по меньшей мере усомниться в эффективности эксплуатации ресурсов в первобытных экономиках.

НЕДОИСПОЛЬЗОВАНИЕ РАБОЧЕЙ СИЛЫ

Рабочая сила в первобытных сообществах также используется недостаточно, и этот факт стало проще документировать благодаря повышенному вниманию этнографов. (Кроме того, данный аспект первобытного недопроизводства вполне соответствует европейским предрассудкам, поэтому его подмечали многие – не только антропологи, – хотя из этих культурных различий, возможно, напрашивается более уместный вывод: это европейцы перегружены работой.) Необходимо лишь помнить о том, что способы удержания рабочей силы за пределами производственной сферы не везде одинаковы. Институциональные модальности существенно варьируются: от обусловленного культурными особенностями выраженного сокращения индивидуальной продолжительности трудовой биографии до избыточных нормативов отдыха – хотя последний случай, вероятно, лучше понимать как весьма скромные нормативы «достаточного объема работы».

Один из главных результатов блестящего сравнения экономик леле и бушонгов, выполненного Мэри Дуглас, заключается в том, что в одних обществах люди посвящают работе гораздо больше времени, чем в других. «Всё, что имеют или делают леле, – отмечала Дуглас, – бушонги имеют в большем количестве и могут делать лучше. Они производят больше продукции, лучше живут, а плотность их расселения по своей территории выше, чем у леле» (Douglas, 1962: 211). Бушонги производят больше в основном потому, что больше работают, – это демонстрирует примечательный график продолжительности трудовой биографии мужчин из двух народов, представленный Дуглас (рис. 2.1). У бушонгов мужчины начинают работать в возрасте до 20 лет и заканчивают после 60 лет – в результате они посвящают производительной активности почти вдвое больше времени, чем мужчины леле, которые прекращают работать сравнительно рано, а начинают значительно позже момента достижения физической зрелости. Здесь нет нужды пересказывать анализ, проделанный Дуглас, однако можно кратко отметить ряд моментов, актуальных для нашей темы. Один из них – это практика многоженства у леле. Выступая привилегией более возрастных мужчин, многоженство способствует тому, что более молодые вступают в брак со значительной отсрочкой, а следовательно, позже начинают исполнять взрослые обязанности[50]. Если же обратиться к политической сфере, то более общие объяснения контраста между леле и бушонгами, которые дает Дуглас, покажутся нам знакомыми. Однако Дуглас обнаруживает и новые аспекты. Та или иная система становится более экономически эффективной не только благодаря различиям в масштабе или морфологии политики, но и в силу проистекающих из них разных отношений между властью и процессом производства[51].

Рис. 2.1. Продолжительность трудовой биографии у мужчин леле и бушонгов (Douglas, 1962: 231)

Однако незначительное использование труда молодых людей характерно не только для леле – это даже не исключительная привилегия сельскохозяйственных обществ. Например, у бушменского народа!кунг охота и собирательство не требуют пресловутых «максимальных усилий максимального количества людей» – !кунг вполне обходятся без полноценного привлечения к работе молодых мужчин, которые порой пребывают в полной праздности до 25-летнего возраста:

Еще одной важной особенностью структуры рабочей силы (у!кунг) является позднее вхождение подростков в ответственную взрослую жизнь. До вступления в брак от молодых людей не требуется регулярно заниматься добычей пищи. Девушки обычно выходят замуж в возрасте от 15 до 20 лет, а юноши – примерно на пять лет позже, поэтому нередко встречается такая картина: здоровые и активные парни перемещаются от одной стоянки к другой, а питанием их обеспечивают старшие родственники (Lee, 1968: 36).

Этот контраст между праздностью юных и трудолюбием взрослых может проявляться и в зрелом политическом антураже, например, в централизованных африканских вождествах наподобие бемба[52]. Правда, сегодня у бемба отсутствует выраженная полигинность. Одри Ричардс предлагает еще одно объяснение, напоминающее антропологу и о других примерах:

Со времен пришествия европейцев амбиции молодежи и взрослых <…> полностью поменялись местами. Юноша <…> в условиях матрилокального брака (предполагающего отработку выкупа за невесту в семье жены) не нес личной ответственности за работу в огороде. Он должен был рубить деревья (для последующего обустройства огородов), но главным способом продвижения в жизни для него было примкнуть к какому-нибудь вождю или статусному человеку, а не разбивать большие огороды или накапливать материальные блага. Юноша часто отправлялся в приграничные набеги или экспедиции за продовольствием. Никто не рассчитывал, что он всерьез возьмется за работу до наступления среднего возраста, пока не заведет семью и его дети «не заплачут от голода». Сегодня же мы наблюдаем огромную разницу между регулярностью работы взрослых и молодых[53]. Отчасти это объясняется новым явлением: мальчики перестали повиноваться, но отчасти сохраняется и прежняя традиция. В нашем обществе для юношей и подростков, грубо говоря, характерны одни и те же экономические амбиции на протяжении всей юности и первых лет зрелости <…>. У бемба всё было иначе, равно как и у воинственных народов типа восточноафриканских масаи с их устойчивыми возрастными группами[54]. Каждый мужчина сначала должен был стать воином и только потом земледельцем и отцом семейства (Richards, 1961: 402).

В целом в силу разнообразных причин культурного характера продолжительность трудовой биографии может быть серьезно сокращена. На практике экономические обязанности и физические возможности могут совершенно не соответствовать друг другу: более молодые и сильные в значительной степени могут быть выключены из производственного процесса, а бремя работы на благо общества перекладывается на более возрастных и слабых.

Дисбаланс, имеющий аналогичные последствия, может возникнуть и в разделении труда по половому признаку. Половина наличной рабочей силы может обеспечивать непропорционально малую долю общественного производства. Поскольку подобные различия достаточно распространены – по меньшей мере в сегменте добычи средств пропитания, – они долгое время подкрепляли грубые материалистические объяснения традиционных правил наследования (матрилинейных или патрилинейных) особым экономическим весом женского