«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

то русскую крестьянскую рубаху, а то и черкесскую бурку. И так свободно входил в новый образ, что даже приятели с трудом могли отличить его от настоящего горца либо молдаванина. И на своих автопортретах, что быстрое его перо в изобилии начертало на страницах рукописей, поэт представлял себя то в образе монаха, то старца, то женщины или арапа, а то и вовсе, рисуя лошадь, изобразил себя в виде… коня. Эта его удивительная лёгкость перевоплощения сродни с чародейством, – в тёмные времена Средневековья Пушкина наверняка нарекли бы оборотнем.

Ему легко было представить себя… охотничьей собакой. Перебежал дорогу заяц, а Пушкин верил в приметы и полагал, что это не к добру, и он готов уже превратиться в борзую, чтобы догнать ненавистного зайца.

Столь же естественно, не делая над собой никаких усилий, поэт мог ощутить себя кем угодно. И даже… котом!

«Душа моя, что за прелесть – Бабушкин кот! я перечёл два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Трифоном Фалелеичем Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повёртывая голову и выгибая спину…» – живописал Александр Сергеевич брату Лёвушке из своего михайловского заточения.

Непостижимо. Пушкин, великий Пушкин, и вдруг в образе кота! Но только представьте, как артистично, с какой мягкой иронией подражал поэт своему домашнему любимцу. Нет, совершенно не академический Пушкин. Будто он сам стирает со своего лика поднадоевший глянец. Незнаемый Пушкин, способный удивлять своих почитателей и через два столетия!

Поэт впечатлён был тогда фантастической повестью Антония Погорельского (псевдоним Алексея Перовского) «Лафертовская маковница». Сюжет её таков: живущая в Москве, в Лефортовской части старуха-колдунья, промышлявшая сладкими маковниками, перед смертью, помимо ключа от накопленных сокровищ, завещает внучке выйти замуж за жениха, коего она сама ей назначит. Вскоре старая маковница умирает, и к отцу девушки является титулярный советник Аристарх (Пушкин ошибочно называет его Трифоном) Фалелеич Мурлыкин просить руки его дочери. В женихе несчастная – о, ужас! – узнаёт бабушкиного чёрного кота: «Мурлыкин подошёл к ним, всё так же улыбаясь: “Это ничего, сударь, – сказал он, сильно картавя, – ничего, сударыня, прошу не прогневаться! Завтра я опять приду, завтра дорогая невеста лучше меня примет”. После того он несколько раз им поклонился, с приятностью выгибая круглую свою спину и вышел вон».

Волею автора, обличённый в колдовстве чёрный кот, несмотря на все чары, не стал супругом бедной невесты, и та счастливо соединилась с возлюбленным узами Гименея…

О сказочном «заморском коте» сказывал и Гавриил Державин:

И по веткам птички райски,

Скакивал заморский кот,

Пели соловьи китайски…

И всё же самый знаменитый – пушкинский «кот учёный», – знакомые с детства стихи, затверженные наизусть:

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём, и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом…

С этих заветных строк и начинается Пушкин…

Любопытно, что присказка, ставшая прологом поэмы «Руслан и Людмила», принёсшей громкую славу её сочинителю, поведана была поэту Ариной Родионовной. Сохранилась даже пушкинская запись той давней нянюшкиной сказки: «…Вот что чудо: у моря лукоморья стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идёт – сказки сказывает, вниз идёт – песни поёт».

Идёт направо – песнь заводит,

Налево – сказку говорит.

Из давних-давних народных преданий родом и знаменитый пушкинский «кот учёный», кот Баюн. Сей сказочный персонаж заговаривал путников, а в тех несчастных, кто заслушался его пением и сказками, мог и вцепиться своими железными когтями. Но удалец, поймавший волшебного кота, мог более не думать о своём здоровье, – настолько целительны были кошачьи сказки. Да и кот Баюн начинал ему верно служить, будь то Иван-царевич, либо сам царь-государь, – убаюкивать на ночь, исцелять недуги!

Уж темна ночь объемлет

Брега спокойных вод;

Мурлыча, в келье дремлет

Спесивый, старый кот.

Кот-сказочник, кот-говорун, «кот-воркот»… И верно, о чём только не мурлычут долгими зимними вечерами балагуры коты, каких только историй не придумают! Не всякому дано услышать и понять. У Пушкина такой дар был…

И в прозе отдана дань кошачьему племени. Сцена пожара господского дома Дубровского. Кузнец Архип, безучастно внимавший воплям незваных гостей, гибнувших в горящем доме, явил жалость и великодушие к несчастной кошке: «В сию минуту новое явление привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть; со всех сторон окружало её пламя. Бедное животное жалким мяуканьем призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на её отчаяние. “Чему смеётесь, бесенята, – сказал им сердито кузнец. – Бога не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь”, – и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз».

У Лукоморья. Художник И. Н. Крамской. 1879 г.

Пожалуй, то одна из пронзительнейших сцен пушкинского романа. Как и эти, вложенные в уста кузнеца, полные боли и сочувствия слова: «божия тварь погибает»!

«Зовёт кот кошурку»

Как ныне, так и в стародавние времена, «кошка на окошке», кот в доме, городском ли особняке, сельской ли хижине – любимец всей семьи, хозяин дома. Кот – и своеобразный домашний астролог. Всё-то он знает: и что за погода назавтра будет – мороз или тепло, и когда гости вдруг пожалуют. На то он и кот учёный!

И пушкинская Татьяна Ларина искренне верила всем преданиям и приметам «простонародной старины»:

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

Жеманный кот, на печке сидя,

Мурлыча, лапкой рыльце мыл:

То несомненный знак ей был,

Что едут гости.

Не случайно художник Николай Кузьмин, иллюстрируя роман, изобразил заглядевшуюся в окно юную мечтательницу с ласкающимся к ней котом.

В примечаниях к «Евгению Онегину» поэт приводит строки народной обрядовой песни:

Зовёт кот кошурку

В печурку спать.

Поясняет их значение как предвещающих близкую свадьбу.

В сцене гадания Татьяны Лариной осталась строчка: «Милей кошурка сердцу дев». Такую подблюдную песню, что распевали молодые крестьянки, мог слышать и Пушкин:

Уж как кличет кот кошурку:

     Слава!

Ты поди, моя кошурка, в печурку спать,

     Слава!

У меня,