«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

верной Лизетты опечаленный Пётр повелел изготовить из любимицы, вернее – любимца, чучело, поместив его в Кунсткамеру, где долгие годы и хранил сей бесценный экспонат унтер-библиотекарь Осип Петрович Беляев.

На крыльях Пегаса

«С младых ногтей» впитал Пушкин культуру великой Эллады, с её бесценным вкладом в мировую цивилизацию. Вспоминала о том на склоне лет и сестра поэта Ольга Павлищева: «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе Битобе».

Уж много позже Пушкин не раз сожалел, что не владеет греческим, заметив как-то Николаю Гнедичу, переводчику «Илиады», эпической поэмы Гомера: «Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору “Илиады” Вашей. Он не нужен для Вашей славы, но был бы нужен для России».

Гнедичу же адресованы и эти образные строки: «Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданье толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке № 1». Правда, похвала искусному переводчику соседствует здесь чуть ли не с самоунижением, – однако история всё расставила по местам, и в «мелочную лавку» Александра Сергеевича и по сей день заглядывают бесчисленные толпы читателей-«покупателей»!

Позднее, в октябре 1830-го, из-под пера Пушкина излилась вдруг колкая эпиграмма:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

Видно, Пушкин оказался во власти собственного каламбура: ведь Гомер был слеп, а Гнедич, увы, – крив. Однако тут же устыдившись своей остро́ты, зачеркнул, и весьма тщательно, те обидные для адресата строчки. Спустя месяц на свет явился настоящий панегирик Николаю Гнедичу. Всего две строки, но зато каких!

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

«Смущённая душа» Пушкина не смогла покривить против великого труда, – погружения мастера перевода в богатейшую эллинскую культуру и отдавшего «лучшие годы жизни… бескорыстным вдохновениям и совершению единого высокого подвига».

Ретивые кобылицы на странице пушкинской рукописи.

Все поэтические образы и символы, коими изобилуют страницы пушкинских рукописей – Парнас, где брал начало знаменитый Кастальский источник, и Геликон, где из скалы била струя Иппокрены, высеченная ударом копыта крылатого Пегаса, – из древнегреческой мифологии:

И светлой Иппокреной

С издетства напоенный…

И Парнас, двуглавая «фессальская гора»; и Геликон, что избрали для себя музы, они же аониды, пермесские девы, что жили у реки Пермес, сбегавшей с Геликона; и божественный Аполлон, бог света, искусств – излюбленные поэтические образы. Отнюдь не случайно Василий Жуковский предрёк однажды другу-поэту: «По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе… Милый брат по Аполлону! это тебе возможно!»

Что ж, Александру Пушкину многое было возможно, и даже право… подтрунивать над олимпийскими богами:

Скажу, рысак! Парнасский иноходец

Его не обогнал бы. Но Пегас

Стар, зуб уж нет. Им вырытый колодец

Иссох. Порос крапивою Парнас;

В отставке Феб живет, а хороводец

Старушек муз уж не прельщает нас.

А в ранней поэме «Монах», счастливо уцелевшей в бумагах лицейского товарища князя Горчакова, юный поэт, в пику классику, вовсе не желает «седлать» мифического коня:

Вольтер! Султан французского Парнаса,

Я не хочу седлать коня Пегаса,

Я не хочу из муз наделать дам,

Но дай лишь мне твою златую лиру,

Я буду с ней всему известен миру.

В самом первом своём печатном творении «К другу стихотворцу» лицеист Пушкин «по-отечески» остерегает милого Кюхлю о норовистости упрямца-Пегаса:

Арист! и ты в толпе служителей Парнаса!

Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса;

За лаврами спешишь опасною стезёй

И с строгой критикой вступаешь смело в бой.

С лихвой досталось от поэта стихотворцу-графоману графу Хвостову. Уж и вострил свои перья юный лицеист, потешаясь над сим плодовитым пиитом, кропавшим ночами всякий «трёхстопный вздор»:

Так пишет (молвить не в укор)

Конюший дряхлого Пегаса

Свистов, Хлыстов или Графов,

Служитель отставной Парнаса,

Родитель стареньких стихов…

Граф Дмитрий Иванович Хвостов, «отец зубастых голубей», жаждал славы и бессмертия и, как ни странно, получил и то и другое, благодаря юному своему собрату:

О ты, высот Парнаса

Боярин небольшой,

Но пылкого Пегаса

Наездник удалой!

Намаранные оды,

Убранство чердаков,

Гласят из рода в роды:

Велик, велик – Свистов!

А «беспечный сын Парнаса», лицеист Александр Пушкин, будто и не заботится о собственном поэтическом даре:

Но сон мой тих! беспечный сын Парнаса,

В ночной тиши я с рифмою не бьюсь,

Не вижу ввек ни Феба, ни Пегаса,

Ни старый двор каких-то старых муз.

Но мифического крылатого коня вовсе не забывал. Вот ответное искрометное послание, – оно же и поздравление дядюшке Василию Львовичу с наступающим новым, 1817 годом, – что Александр Пушкин отправил в Москву: «В письме Вашем Вы называли меня братом; но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

Я не совсем ещё рассудок потерял

От рифм бахических, шатаясь на Пегасе.

Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад,

Нет, нет – вы мне совсем не брат,

Вы дядя мой и на Парнасе.

И позднее, в «Послании цензору», осталось колкое сравнение докучного «евнуха Муз» и посягателя на «живую поэзию», с коновалом, что искусно «обращает» горячих жеребцов в… угрюмых меринов:

Оставь, пожалуй, труд, ни мало не похвальный:

Парнас не монастырь и не гарем печальный,

И право никогда искусный коновал

Излишней пылкости Пегаса не лишал.

Беллерофонт, Пегас и Афина. Фреска из Помпей. Первая половина I в.

Нет, не забыт легкокрылый конь, – вновь он явлён уж на исходе жизни Пушкина в послании поэту-партизану Денису Давыдову:

Тебе, певцу, тебе, герою!

Не удалось мне за тобою

При громе пушечном, в огне

Скакать на бешеном коне.

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир…