«Прощание славянки». Символ русской армии - Владимир Васильевич Соколов

дать место кавалерии. Я хотел было шагнуть со своей подставки, а ноги не идут. Они примерзли к помосту. Я попытался шагнуть более решительно, но проклятая подставка затряслась и пошатнулась. Ну, думаю, беда. Сейчас я упаду, и враг будет злорадствовать, что на параде у большевиков капельмейстер так перестарался, что даже свалился с «вышки». Что делать? Прохождение пехоты уже заканчивается. Задержу кавалерию, получится заминка, а я не могу даже слова выговорить, так как и губы замерзли, не шевелятся…»

Но капельмейстер не упал, к нему вовремя подоспел его товарищ и подставил плечо. Да иначе и не могло быть, ведь кругом были люди, спаянные одной судьбой, одной болью. Парад продолжался. Шла мотопехота, артиллерия, танки…

А в сердце воина, идущего по Красной площади в тот назабываемый день, прочно вошла мелодия марша и уже не покидала его, всплывая в памяти и в тяжкие и светлые часы солдатской жизни – в долгом ли походе, в редкие ли минуты передышки между боями… Музыка роднила людей, она помогала им бороться, верить и побеждать.

Корни

Жизнь проявляется не в состояниях, а в действиях… Зерно, брошенное в чернозем, уже одержало победу. Но должно пройти время, чтобы наступил час его торжества в созревшей пшенице.

Антуан де Сент-Экзюпери

Он иногда любил уединение. Сегодня же оно было необходимо. 3 февраля 1964 г. ему, Василию Агапкину, исполнилось 80 лет…

Он подошел к приоткрытому окну, выглянул на улицу и ахнул. Так поразил его пронзительно белый снег, какая-то хрустальная, напоенная утренним ароматом свежести прозрачность и чистота во всем. Мягким песцом снег лежал на крышах знакомых домов, на чугунной решетке сада «Аквариум», на здании зала Чайковского. А там, левее, представил он себе, снег покрыл и сад «Эрмитаж», и могучие черные тополя, и Зеленый театр, и музыкальную раковину, которую когда-то соорудили специально для его оркестра и которая стала еще одним домом ему, отдавшему музыке всю свою жизнь.

Мысленно он вновь возвращал себя к пройденному и пережитому. Подумалось: «К счастью своему, я делал в жизни то, о чем мечтал. Человек сам создает и свою реальность, и свое будущее. Я – музыкант. И этим все сказано… Ах, как бы хотелось еще что-то сделать! У меня такая ясность мысли, я знаю, чего хочу. Вот только времени мне отпущено не слишком много. Оно неумолимо, оно не ждет».

Слух уловил необычайно чистые звуки, которые то затихали, то нарастали, – это на все лады выводил свои трели его любимец, кенар Аркаша. Птичья песня своей мелодичностью и простотой брала за душу.

Василий Иванович взглянул на часы – было без четверти восемь. С облегчением подумал: «Как хорошо, что не стал устраивать банкета по случаю юбилея. Да я и всегда был далек от этого. Звон бокалов и хвалебные оды чужды мне. Однако надо собираться. Пока близкие не пришли поздравить, надобно прогуляться, навестить мой сад».

«Моим садом» он называл сад «Эрмитаж»… Медленно шагал Василий Иванович, ведя на поводке свою собаку лайку. Порой слегка опирался на палочку, однако держался ровно, сохраняя былую подтянутость и статность. Ветер нес ему навстречу крупные хлопья снега. Но он не прикрывался от них, наоборот, с наслаждением подставлял им свое лицо.

Шел не торопясь, прислушиваясь к звукам и голосам, ловя взгляды прохожих – теплые и безразличные, открытые и непроницаемые.

Его рослая плотная фигура внешне не выдавала признаков старости. Словно не по Москве 1964-го идет, а по Тамбову 1912-го. Василий Иванович не менял ритм шага, ступал уверенно. В небольшом уютном сквере присел на скамейку. Вокруг никого и по-зимнему чарующе тихо. Взял палочку и машинально выводил по нетронутой белизне снега какие-то знаки музыкального письма, вновь и вновь уходя мыслями в далекое прошлое, перебирая в памяти историю своей нелегкой и вместе с тем завидной судьбы. Если бы ему сейчас пришлось писать свою биографию, то он начал бы ее так: «Я, Василий Иванович Агапкин, родился 22 января, 3 февраля по новому стилю, 1884 г. в Рязанской губернии Михайловского уезда, деревне Шанчерово, по метрике Шанчирово, в семье бедного крестьянина – батрака Ивана Устиновича и законной жены его Акулины Васильевой…»

Перешел на другую сторону Садовой. Перед ним остановился пустой троллейбус, открылась дверь. Водитель, очевидно, думая, что пожилой человек сядет, выжидал. «А может, и в самом деле подъехать?» – подумал Василий Иванович. Но искушению не поддался. Как и всегда, он должен был пройти свой маршрут пешком.

Не помнил он своей деревеньки, но из рассказов отца виделась ему хата, позабытое-позаброшенное село. Под соломенной крышей изба – сруб березового дерева, квадратный пятиаршинник (у них позже был такой же в Астрахани), с двумя окнами, низкой, по пояс, топившейся по-черному печкой, с земляным полом, от которого в избе стояла непроходящая сырость, тяжелый овчинный дух. Из мебели прялка, колыбель-люлька, дубовый стол да скамья.

Сидит на скамье мужик в стоптанных лаптях и старом тулупе. В светло-голубых глазах его вековая усталость и беспросветная тоска. Обхватил он свою кудрявую голову сильными, сбитыми до мозолей руками, да так и сидел, думу крепкую думал… Таким возникал в памяти образ отца, Ивана Устиновича. Жена его, Акулина, рядом сидела, ногой колыбель-люльку качала да временами ткала холст. И тянула свою нить-песню, бесконечную, заунывную.

Висит полотенечко на стеночке,

Кому полотенечком утирываться?

Или:

Ты река ли моя, реченька,

Ты река ли моя быстрая!

Ты, река, по лугам течешь,

По раздольям разливаешься…

А Иван Устинович причитал, словно стонал вслух. Тяжкое время настало. Летом град побил посевы. Надельная земля перестала быть кормилицей. Еле-еле зиму пережили, в чем только душа держалась. Вот и пришлось в батраки идти. Кулак-зверюга лютует, гроши платит. На них не выстоять. Горек стал хлеб, ох как горек!

Вздохнул и посмотрел на люльку. Мирно посапывая, спал в колыбельке ребенок, убаюканный пением матери. «Вдвоем с Акулиной мы, дай бог, еще кое-как продержались бы, сладили бы с голодом, – рассуждал Иван Устинович. – Однако теперь нас трое, сын растет, скоро минет три месяца ему. Совсем еще кроха. Что ж остается? Заколачивать хату, выходить на большак, подаваться на заработки туда, где милосерднее природа, больше тепла, а значит, жизни. А уж работы я не боюсь. В ней я чувствую себя человеком… Нет, сын мой не будет побираться и нищенствовать».

Нечасто пользовался Иван Устинович даром слова, только уж когда очень полезное надо было сказать, по