Дальневосточный заговор - А. Светланин

Еще до раскрытия заговора стабильность дальневосточной руководящей верхушки бросалась в глаза и вызывала различные толки: всем была известна практика Кремля (сохранившаяся и поныне) - перманентно перекидывать руководящих работников, не давать им - по официальной терминологии - «засиживаться» на одном месте, «плесневеть, хозяйственно обрастать, обволакиваться семейственностью». Самым ходячим объяснением стабильности дальневосточного руководящего состава было то, что Кремль вынужден мириться с отступлением от собственной линии и делать исключение для Дальнего Востока ввиду постоянно напряженных отношений с Японией: в этих условиях вверять пограничный край и его войско текучему составу руководителей все-таки было бы неразумно. Очевидно, что так оно и было. Но так же очевидно, что за устойчивое положение дальневосточного кадра немало ратовал перед Кремлем ответственный за Дальний Восток член Оргбюро Гамарник...

Второй общей чертой многих дальневосточных подпольщиков была туманность их жизненных и политических биографий. Блюхер, сам прослывший загадкой в собственной стране и заграницей, любил окружать себя таинственными людьми. Даже на партийных чистках эти люди как-то ухитрялись ничего не сказать о своем происхождении и жизненном пути...

Крутов. По странной игре судьбы, возглавитель антисталинского заговора дальневосточников внешностью был похож на... Сталина. Дальневосточные чиновники так между собой и говорили: доложить этот вопрос Сталину; под Сталиным подразумевался Крутов.

Конечно, это было совершенно относительное сходство. Крутов, которому было лет 45, был высок ростом, жердевиден, длиннорук, имел светлое, открытое лицо. Но... был по грузински черноволос, носил сталинскую прическу, сталинские усы, одевался под Сталина: полувоенная фуражка, длинная, пепельного цвета шинель, сапоги и гимнастерка с подшитым белым воротничком.

Трудно узнать, умышленно ли рядился Крутов, в двойника кремлевского владыки. После раскрытия заговора досужие умы усматривали в сходстве Крутова со Сталиным чуть ли не целую заговорщицкую стратегию. По одной версии, не лишенной интереса, похожесть Крутова на Сталина должна была сослужить заговорщикам службу в момент переворота. Действительно, план дальневосточного переворота включал в себя, как средство обезвреживания НКВД, один элемент мистификации, но несколько или пожалуй совсем иного рода...

Не знаю точно, когда Крутов вступил на свой пост начальника края. В 1932 году он там уже был. Очень возможно, что Крутов принял край из рук б. председателя Дальневосточного губисполкома Гамарника. В таком случае знакомство этих двух заговорщиков давнишнее...

Прошлое Крутова мало известно. До назначения на Дальний Восток, он работал в аппарате ЦК ВКПб) в Москве, а еще раньше - в ОГПУ, если память мне не изменяет, в экономическом его отделе.

Человек недюжинного ума, властный, но недостаточно интеллигентный, хотя и отнюдь не грубый, а скорее мягкий в обращении, Крутов, несмотря на славу и единовластие Блюхера, имел собственный вес и популярность в крае. Не многие председатели исполкомов имели билет члена ЦК. К Крутову прислушивался Кремль: он был главным докладчиком по Дальнему Востоку на съездах в Москве.

Может быть, по долголетней привычке аппаратного работника ОГПУ и ЦК, Крутов и на посту председателя краевого исполкома не часто показывался на людях, руководя краем из своего кабинета в модерном Доме Советов, на улице Карла Маркса. Между прочим, в этом же доме помещался крайком. Комендант Дома Советов был подчинен непосредственно Крутову. Рядом с кабинетом Крутова находился конференц-зал президиума крайисполкома, в котором в ночь переворота, по плану заговорщиков, должны были быть собраны на заседание и не выпущены те краевые работники, которые не были причастны к «делу».

Крутов подчеркнуто сторонился армии и никогда, даже и в приезды Гамарника, останавливавшегося в апартаментах Военного Совета, не бывал в штабе армии. Возможно, что это был элемент заговорщицкой тактики.

Сангурский. Всем было известно, что чисто военной стороной в армии Блюхера, да и самим Блюхером в известном смысле, руководит «японец» - так прозывался в войсках Сангурский. Сангурский был одной из таинственных личностей, в бесчисленности окружавших «царя Сибири». Биографию Сангурского в точности никто не знал. Лишь однажды, в интимном собрании чинов штаба, Блюхер, вспоминая былые походы, рассказал, как в гражданскую войну на Урале в критическую для штаба Блюхера минуту ему на выручку пришел с гор со своим отрядом «маленький азиат» Миша Сангурский. С того времени, надо полагать, и началась дружба двух этих людей.

В облике Сангурского, действительно, было что-то «японское» и уж конечно - карликовый его рост, из-за которого с начштармом происходило множество смешных курьезов. По моей прикидке, в нем никак не могло быть больше 152 сантиметров. Невольную улыбку вызывал вид Сангурского, когда он изредка прогуливался по обычно пустынной улице Серышева, перед зданием штаба армии, со своей женой, красивой шатенкой: жена была головы на три выше своего сановного супруга... В висках Сангурского серебрилась седина. На маленьком, слегка удивленном личике его большие на выкате карие глаза таили ум и глубоко упрятанное презрение. Сангурский был военный с головы до ног, и в старое время с него можно было писать портрет армейского офицера, а в новое - в нем олицетворялось одиозное понятие «военспец», хотя, конечно, он был членом партии, совершенно беспартийным, впрочем, по его безразличию к так называемой общественной жизни и политработе.

Педантичность Сангурского вошла в войсках в поговорку, и его служебный кабинет в штабе армии, перед входом на половину Военного Совета, в котором стол был всегда чист от всяких бумаг, слыл притчей во языцех. Блюхер, человек очень неорганизованный, стол которого ломился под тяжестью бумажных залежей и который с самым незначительным посетителем мог разговаривать часами, забыв обо всем на свете, всегда советывал подчиненным брать пример не с него, а с Михаила Васильевича, безмерно им обожаемого.

Сангурский изъяснялся образцовым литературным языком и был редкого дарования оратором точного слова: как бы нарочитым баском, важно надув губы, не говорил, а печатал. Стенограммы его публичных речей ни им, ни кем другим никогда не правились, и редакторы отсылали их прямо в набор. При этом был он очень остроумен. Взрывы смеха раздавались в зале собрания в то время, как виновник веселья сохранял невозмутимое лицо.

В маленьком этом человечке угадывалась цельная, независимая натура. Где бы он ни выступал - среда ли чинов штаба, на партийных ли собраниях (на которых, кстати, Сангурский, пользуясь своим высоким положением, появлялся чрезвычайно редко) или на совещаниях политсостава, - он говорил только на свои узко профессиональные, военные темы или по вопросам, имеющим непосредственное касательство к его должности, и определенно избегал политических речей. Мне не запомнилась ни одна речь Сайтурского, в которой бы он, по общей