Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

запрещено инструкциями. Почему? Из-за того же ксенонового отравления. Если реактор сильно заторможен ксеноном и вы начинаете «раскочегаривать» его, извлекая стержни, реактивность, мощность и плотность нейтронного потока растут. Нейтроны начинают «выжигать» ксенон, и реактивность снова растет. Меньше ксенона – больше реактивность, плотнее нейтронный поток – быстрее выгорает ксенон – еще больше реактивность – еще больше нейтронов – еще меньше ксенона. Мощность начинает расти экспоненциально, непредсказуемо быстро, и велик риск потерять контроль.

По инструкции, реактор следовало полностью остановить, ввести все стержни-поглотители и ждать не менее 20 часов, пока ксенон распадется сам собой. Но тогда придется признать, что испытания снова провалились, а это означало крах всех надежд высокого начальства, да и лично Дятлова тоже. Он, по требованию Топтунова, записал свой приказ на поднятие мощности в журнал и смачно пообещал вслух сжить со свету строптивого оператора. Впрочем, в своих интервью и книге, выпущенных уже в 90-е, Дятлов все отрицал, утверждая, что обстановка на щите управления оставалась рабочей, все решения принимались штатно и коллегиально, конфликтов не происходило.

Но страницы журнала с приказом почему-то таинственно исчезли.

В это время Александр Агулов вместе с Ювченко засобирались в машзал 4-го блока, прямо в эпицентр будущего взрыва: «Валерий Иванович Перевозченко в связи с тем, что у нас не было такой большой работы, попросил нас что-то подкрасить – какую-то ерунду, то есть мелочёвку, чем мы занимались регулярно. Но краска находилась в центральном зале четвертого блока, и за ней нужно было туда сходить. То есть подняться в то место, где топливо висело. И где-то без десяти час мы с Ювченко пошли в его помещение 412, чтобы посмотреть, есть ли там кисти или нет. Посидели там, поговорили, и я предложил – Саша, давай покурим».

Как выяснится чуть позже, гениальная идея с перекуром спасет обоим жизнь…

• 26 апреля, 01:10 (примерно). Персонал по приказу Дятлова вместо полной остановки начал «разгонять» реактор, вопреки всем инструкциям. Это решение стало отправной точкой отсчета до катастрофы. Топтунову с Акимовым удалось вывести реактор из «ксеноновой ямы», подняв мощность сначала до 160, а затем и до 200 МВт. Для этого пришлось извлечь почти все стержни-поглотители. Из 211 стержней, предусмотренных конструкцией, к 01:22 в активной зоне оставалось от 8 до 2 стержней, при разрешенном минимуме 32. То есть, по сути, «адский самовар» оставили полностью без защиты, игнорируя требования инструкций.

В это время неподалеку находился оператор газового контура Владимир Семикопов по кличке Узбек. Это не была его смена, просто друг попросил прийти, старший оператор Игорь Симоненко. Он вспоминал много лет позже: «Потом где-то около часу, наверное, к нам зашел киповец, Саша Бабин. Приборы проверять, работают, не работают. Они там каждую смену приходили, отметки делали, расписывали, ставили число, время. Вот он посмотрел – все работает нормально, и мы сели, поставили чайник. Тут звонит начальник смены, Валерий Иванович Перевозченко, старшему оператору. Говорит, „давай, Игорь, закачивай гелий в рецепиенты, потому что идем на остановку“. Гелий дорогой, его не выбрасывают в атмосферу, его закачивают в реципиент, это такие емкости.

„Хорошо, сейчас будем делать“. Там же все автоматика. Ну, схему собрали, подготовили. Игорь нажимает на задвижку на вход в реципиент, и она не пошла с пульта. Говорит: „Володя, пойди вниз, открой вручную ее“. Я говорю – давай попьем чай, а потом пойду. Ну, это же не к спеху. У нас какие были отношения? Мы хоть были и друзья, но вы же понимаете, работа есть работа. Друзья мы там, уже за территорией станции. Я без проблем, чай оставил, спустился на лифте вниз на минус 6, открыл эту задвижку. Она сразу пошла. Я позвонил снизу, говорю, Игорь, все нормально? Он говорит, я вижу, все, поднимайся наверх…»

• 26 апреля, 01:22. Система «Скала» выдала запись параметров, в соответствии с которой нужно было немедленно глушить реактор: реактивность возросла, а стержни просто не успевали вернуться в активную зону для ее регулировки. На пульте БЩУ снова разгорелись страсти. Акимов по приказу Дятлова не стал глушить реактор, а решил начать испытания. Операторы подчинились – никто не хотел пререкаться с начальством и терять престижную работу.

Милицейский начальник Алексей Москаленко к тому времени продолжал осмотр территорий: «Так получилось, что на момент аварии я находился в пожарной части № 2, это объектовая часть по охране ЧАЭС. Мы с коллегами проводили рейдовые мероприятия – проверяли своих подчиненных на предмет несения службы вокруг атомной станции и на ж/д станции Янов. Там вокруг были базы, где работали мои сотрудники».

Стояли и общались на улице. Отсюда открывается отличный вид на 3-й энергоблок, закрывающий собой 4-й.

• 26 апреля, 01:23:04. Эксперимент начался. Вопреки регламенту персонал заблокировал сигнал аварийной остановки реактора при отключении обеих турбин. Клапаны, регулирующие поток пара из барабанов-сепараторов, перекрыли. Турбогенераторы заработали в режиме выбега, выдавая все меньше электричества, и насосы системы охлаждения стали качать медленнее.

Из-за прекращения оттока пара и уменьшения притока холодной воды, температура в реакторе начала расти. Из-за этого все больше воды в системе охлаждения превращалось в пар, а поглощение нейтронов водой уменьшалось, что привело к росту реактивности и постепенному разгону реактора. Этот процесс и так уже начался, преодолев ксеноновое отравление. Все протекало почти беспрепятственно, из-за отсутствия стержней-поглотителей. Скорость реакции быстрее всего росла в нижней части, из-за особенности работы РБМК-1000 на малых мощностях. В тот момент тепловая мощность составляла всего 200 МВт, то есть в 16 раз меньше нормы, но очень быстро росла, а стержни уже не успевали преодолеть роковые 7 метров и вернуться в активную зону, ведь их скорость всего 40 см/с. Информация с датчиков поступала на пульт с задержкой в 18 секунд – таковы были реалии доцифровой эры.

• 26 апреля, 01:23:39. Фиксируется резкий рост объема пара и скачок мощности. Реагируя на ее стремительное увеличение, кто-то (скорее всего, Акимов или Топтунов) нажал кнопку аварийной защиты – АЗ-5. По этой команде все стержни-поглотители должны были опуститься в активную зону и полностью погасить реакцию. Но стержни прошли 2–3 метра и остановились из-за расплава и деформации нижней части каналов. Реактор начал саморазгоняться, его мощность превысила 500 МВт и продолжала резко расти. Сработали две системы защиты, но они ничего не изменили.

Кнопка АЗ-5 – это своего рода «стоп-кран», который в теории должен быстро остановить реактор. Однако в работе этого защитного механизма был один неприятный нюанс. В реакторах РБМК основная часть стержней управления была заполнена поглотителем нейтронов (карбидом бора).