Я шагаю по судьбе - Владимир Сергеевич Малышев

которой сплавляли лес. Если человек попадал туда, бревна расходились, потом над ним смыкались в несколько слоев. Даже сильному и трезвому человеку выбраться из-под них было нереально.

Думаю, скорее всего, они поссорились спьяну, и тот Женьку столкнул с моста… Вообще, какие каждого из нас подстерегают опасности в жизни, особенно в молодости, когда тормоза еще не включаются!.. Но вот вопрос: почему мне не захотелось тогда выпивать? Казалось бы, «употребляли» каждый вечер. А тут повод такой – закончена большая работа, нас ждет хорошая зарплата. Почему бы не расслабиться? Выпить тогда мы могли много…

И главное, абсолютно нетипично для меня – чтобы вся компания выпивала, а я сидел в стороне. Ну почему?.. Просто какой-то внутренний голос шепнул: а вот сейчас не надо. Такое со мной случалось не раз!

Перед призывом в армию мне удалось вырваться домой на несколько суток, побыл среди родных, попрощался. Мама расстроилась – как же никто тебя не проводит?

Проводы в армию у нас в поселке были мероприятием уровня свадьбы. Собиралось человек 30–40 минимум. Главные лица – родители, девушка, друзья. За общим столом сидят, пьют, гуляют. А в 5 утра на площадь поселка приходят с провожающими все призывники, садятся в автобусы и отбывают в райцентр.

После возвращения в Сосногорск мне было предписано повесткой явиться на сборный пункт. Вечером мы с товарищами по общежитию накупили спирта, закусок и устроили проводы. Выпили изрядно, а в пять часов зазвенел будильник – я проснулся, попил воды и взял рюкзак, товарищи все спали. Будить их не стал, написал записку: «Прощайте! Я пошел в армию!» И вышел на темную заснеженную улицу.

Автобус доставил новобранцев в Ухту… Стоим мы на вокзале: елки-палки, у всех – родители, друзья, поют песни… А я один. Вот и решил заполнить эту пустоту стихотворением:

Я запомню на тысячу дней

То, как в армию нас провожали,

Песни, музыка, плач матерей

На наполненном дымом вокзале.

И в минуты прощальные эти,

Когда было пора уезжать,

Захотелось в толпе мне заметить

Мою милую добрую мать.

Подойти к ней, принять наставленья,

Как служить этот долгий срок,

И услышать вздох сожаленья

И два слова: «Иди, сынок!»

Так стоял я, куря сигарету,

Погружаясь все больше в грусть,

А потом вдруг: «Да что же я это,

Будто больше домой не вернусь?

Будто больше меня уж не радуют

Перепутья дальних дорог,

Будто больше уже мне не складывать

На вокзале таких вот строк…

Нет, неправда! – я вскину на плечи

Своей жизни двадцатый год,

И пусть будут новые встречи,

Ну а грусть уж пускай подождет!

И пусть тронется поезд скорей,

Увезет меня в новые дали,

Вспоминать буду тысячи дней

О наполненном дымом вокзале.

По прибытии на сборный пункт в городок Княжпогост начали нас рассортировывать. Полковник, начальник пункта, прочитав мою анкету, сказал, что такие специалисты им нужны, и он оставит меня служить в Сыктывкаре.

Помещение сборного пункта не было приспособлено для долгого проживания. Несколькими рядами расположились деревянные нары в три яруса. На них мы коротали время днем и, не раздеваясь, пытались уснуть ночью. На следующие сутки моих земляков распределили по войсковым частям и они отбыли к местам службы в разные регионы нашей необъятной Родины. А я остался… Кормили нас скудно, какой-то баландой, и то надо было по 30-градусному морозу ходить в столовую. У кого были деньги, тот мог купить что-то из провизии в буфете. Вечером всех выстраивали на плацу и делали перекличку. Пока несколько сотен фамилий перечислят, все дрожат от холода.

Ежедневно приезжали новые партии призывников, снабженные заботливыми родителями всяческой снедью. У меня же не было ни денег, ни еды. На третьи сутки изрядно проголодался, пришлось приспосабливаться. Как только вваливалась толпа новобранцев, многие навеселе, я подходил к ним, спрашивал, откуда они, те отвечали: «Из Печоры». – «О! Земляки!» – радостно восклицал я, присаживаясь в их круг. Мне наливали водки, давали бутерброд, и веселье продолжалось. На следующие сутки печорские уезжали, их место занимали призывники из другого района. И все повторялось. Я кричал: «Земляки!» И меня кое-чем угощали… Так прошло пять суток.

В конце концов, не вытерпел – пошел к этому полковнику, спросил, не забыл ли он про меня.

Тот ответил:

– Жди.

Но стоявший рядом с ним майор, приехавший набирать команду в свою часть, спросил:

– А кто ты?

Я ответил.

– Есть специальность?

– Техникум радиосвязи.

– О! Как раз у меня одного не хватает. Давайте его мне, а то я который день выехать от вас не могу! – предложил майор полковнику.

– Да забирай! – тот в сердцах махнул рукой.

Так я оказался военнослужащим воинской части ПВО.

Майор во время пути на все наши вопросы, где эта часть, отвечал уклончиво:

– Приедете, узнаете.

Через пятеро суток мы узнали наконец, что будем служить в Казахстане, в поселке Чаган, в 80 километрах от Семипалатинска.

Служба началась с лазарета, где я проболел две недели дизентерией. Видимо, подхватил инфекцию в казарме или по пути… А потерпи еще дня два-три, служил бы в Сыктывкаре, и моя армейская судьба сложилась бы совсем иначе. Один мой московский приятель проходил там службу. Очень был доволен. Несколько раз ездил в отпуск. Отличные условия, питание. И вообще всё у него сложилось замечательно.

Тут интуиция меня подвела. А может, временно – от недосыпания и голодухи – перестал воспринимать сигналы свыше.

Это был 1968 год, соответственно, служил я до 1970-го. Прежнее житье-бытье в Сосногорске и в тайге среди бывших зэков мне показалось в армии цветочками. Дедовщина в нашей части была в полной мере бесчеловечна. Физические нагрузки – часто на пределе выживания. Издевательства и унижения, которые терпели молодые от старослужащих, особенно первые полгода. Сплошные наряды без сна и отдыха… И пожаловаться некому! Тупые полуграмотные «деды», кто из Узбекистана, кто из дальневосточного Приморья. «Ах, ты москвич?! Что, молодой? Служба медом показалась? Получай!»

Тяжело было не только физически. Марш-броски в полной выкладке, шизофренически усложненная уборка казарм и территорий, пытка недосыпанием – всё это было как раз не особенно страшно, я – спортивный, закаленный. Тяжело главным образом было морально.

Началось всё с комсомольского собрания в ленинской комнате. Сержант-комсорг предложил исключить из