Я шагаю по судьбе - Владимир Сергеевич Малышев

был момент, когда подавали сардельки. Члены семьи, удивительно ловко орудуя столовыми приборами, мгновенно управлялись с этим блюдом. А под моими вилкой и ножом сардельки делались такими юркими, что нет-нет да и выпрыгивали из тарелки. Сыновья полковника, практически мои ровесники, хихикали надо мной, я же смиренно краснел.

Буквально засыпал и просыпался с мыслью о том, что снова могут на столе возникнуть злополучные сардельки! Но кое-как усвоил и эти премудрости…

Неделю отучился, приехал домой… Мама ставит на стол жареную картошку. А я говорю ей этак снисходительно:

– Мама, ты знаешь, это ведь гарнир.

– Какой еще гарнир? – удивляется она.

Всю жизнь потом с улыбкой вспоминала: поучился сыночек неделю в Москве, приезжает и сразу – фи! У вас это, что же, гарнир?

Один из сыновей нашей хозяйки тети Веры научил меня курить. Я поначалу опасался – видел в детстве в мультфильме: покурил какой-то пионер и голова у него закружилась. Но всё же отважился и закурил. Прислушался к себе: нет, ничего – голова в полном порядке…

Мой наставник был вообще «продвинутый», уже фарцевал – скупал у приезжих иностранцев и перепродавал джинсы, куртки, сигареты… Как пойдем за продуктами вечером, всегда покупал бутылку портвейна. Я это вино уже в поселке пробовал, но крайне редко. Именно пробовал. Ведь занимался спортом, входил в школьные сборные. В Москве все стало по-другому, и в подъезде мы частенько по-быстрому распивали «портвешок» перед ужином под кубинскую сигарету «Ким».

В очередной раз приехав на выходные в поселок, пошел на танцы. В перерыве, когда все высыпали из клуба на улицу – кто подышать, кто покурить, – вальяжно извлек из кармана сигареты, спички, ловко закурил. И с удовлетворением ловил восторженные взгляды знакомых девушек:

– О, ты уже куришь!..

Это звучало как «О! Ты уже мужчина! Тебе всё можно!».

Сын полковницы не раз подбивал меня прогуливать занятия. Тогда мы вместо техникума шли с ним в кафе, где наши «старшие товарищи», московская фарца, заказывали официанту спиртное, закуски и уже с десяти утра начинался «праздник жизни». Курили сигареты, стряхивая пепел в фужеры с вином. Я спросил:

– Ребята, это вы зачем?

А они так важно:

– Для кайфа!

Потом в поселке, в местной забегаловке, я так же поступал. А почему бы нет?

На второй семестр мне посоветовали снять какое-то жилье в частном секторе ближнего Подмосковья, за несколько остановок до техникума на электричке. Надо сказать, там, где мы с товарищем поселились, и сейчас еще окраина Москвы, но уже с современными высотками. На пробу, на полгода, сняли комнатушку в деревянном доме. Три на три, если не два на три метра. Покосившийся пол. Окно клеенкой заделано. Хозяйка с мужем – большие любители выпить. В этом плане атмосфера не очень-то соответствовала, конечно, нашим учебным задачам. Зато дешево!

Спать приходилось вдвоем на одной, старой, скрипучей, хотя и довольно широкой кровати. Каждый день за стенкой – пьянки, с песнями и плясками… Вытерпели все-таки полгода.

Стоит мне вспомнить то время, как начинает звучать в памяти хриплый голос хозяина, который, подвыпив, затягивал одну и ту же песню. А точней, одни и те же строчки:

Быть бы Якову собакою!

Выл бы Яков с утра до ночи…

Однажды, когда мой однокашник уехал домой, я вернулся вечером один – пьянка была в самом разгаре. Решил прошмыгнуть в нашу комнату, но оказалось, что в ней на скрипучей широкой кровати какая-то парочка уже вовсю занимается прелюбодейством. Тогда я обратился к хозяйке с вопросом: мол, уже поздно, где же мне спать?

– Да вот в другой комнате.

Там на диванах расположились на ночлег пьяные люди. Посередине комнаты лежал матрас, на нем спала дочка хозяев – восьмиклассница, вполне себе сформировавшаяся девица.

– Ложись сюда, – безразлично предложила ее мать, качнувшись на пороге комнаты.

Деться было некуда – пришлось мне ночевать, отгородившись от девочки одеялом. Проснувшись рано утром, я быстро собрался и, никого не разбудив, уехал.

На втором курсе нам дали общежитие. Уже тогда мне стало ясно, что радиосвязь – не мой конёк. Но мама все-таки уговорила продолжить учебу. Главным ее аргументом было: если с ней, не дай Бог, что-то случится, у меня будет специальность, которая меня всегда прокормит.

Однако ситуация усложнялась с каждым днем. Моя успеваемость пошла вниз, когда начались специальные технические предметы, которые выучить, а скорее, вызубрить, становилось всё сложнее. Я начал под любым предлогом пропускать занятия. Все чаще обращался в медпункт с жалобой на ту или иную болезнь, чтобы получить справку-освобождение от занятий на три дня. Вначале это помогало, затем же, когда мои обращения чрезмерно участились, меня начали подозревать в симуляции. Стали более тщательно проверять, мерить температуру. Пришлось идти на ухищрения. Кто-то меня просветил, что если напрягать мускулы в районе подмышки и таким образом давить на градусник, то 37,1, даже 37,2 выдавить можно. Поскольку мышцы были сильные, я занимался спортом, это у меня хорошо получилось. Тогда мне стали ставить градусники под обе подмышки. Но и здесь у меня всё получилось, разве что под одной – 37,2, под другой – 37,3. Только и это уже не вызывало доверия – и медсестра не отходила от меня во время измерений.

Тогда кто-то в электричке научил меня, что надо таблетку аспирина размять в порошок, набить в папиросу и выкурить. Попробовал – действительно, температура повысилась!

Надо сказать, вскоре мне это всё надоело, и я попросил знакомую девушку, которая училась на медсестру, достать бланки с печатями из поликлиники. Теперь она выписывала прямо в электричке мне освобождения. А потом просто выдала мне пачку, и я стал сам оформлять себе справки, меняя почерк.

Кончилось бы это, наверное, плохо, потому что я уже совсем отстал с учебой, появились хвосты. Дело шло к исключению. Но тут нежданно-негаданно меня вызвали в медпункт. Оказалось, была горящая путевка – в санаторий для подростков-сердечников. Я упирался: мол, надо учиться! Но мне объяснили, что учащийся, у которого больше всех справок о болезнях, обязан пройти курс лечения. К тому же нельзя допустить, чтобы путевка пропала. Делать было нечего – я поехал. Теперь уже педагоги, зная о моей «болезни», старались меня не волновать и не расстраивать. Видимо, поэтому часто ставили положительные отметки.

Как-то на 4-м курсе, весной, шел по улице после занятий и увидел: на ветке дерева висит добротная рама от какого-то портрета, покрашенная под золото. Снял ее, принес в общежитие, взял ватман и изобразил однокурсника, одного из четверых, живших