Министры финансов - Александр Владимирович Пачкалов

и не проводил во время обеда заседание коллегии. Это было, по-моему, в конце 1984-го или в начале 1985 года. Гарбузов молча заканчивал обед, и я не смел прерывать затянувшуюся паузу. Вдруг он отложил столовые приборы, повернулся ко мне вполоборота и тихо произнёс: “Ты даже не представляешь, до чего мы дошли. Вы ещё долго будете расхлёбывать то, что мы нагородили”. Я не берусь сейчас точно процитировать слова Василия Фёдоровича, но смысл их был именно такой. Затем он встал из-за стола и молча вышел. Я тогда так и не понял, что он имел в виду: то ли состояние дел в Минфине, то ли наши слабые потуги в покрытии бюджетного дефицита? Мне и в голову тогда не могло прийти, что он говорил о стране в целом. О положении в экономике, о крахе проводимой экономической политики. Воспитанный КПСС, я, уже зрелый 40-летний человек, тогда и мысли не мог допустить, что в стране делается что-то не так.

Конечно, он был осведомлён о положении в стране лучше кого бы то ни было. Он бывал на заседаниях Политбюро ЦК КПСС, на “закрытых” заседаниях правительства, где обсуждались такие вопросы и принимались такие решения, о которых не трубили СМИ и о которых народ не должен был знать. Неслучайно, наверное, В. Ф. Гарбузов, приходя с таких заседаний, никогда ничего не рассказывал членам коллегии. И те брошенные им слова были, по-видимому, собственными грустными мыслями, случайно произнесёнными вслух. К слову сказать, не делился он своими мыслями о положении в стране и со своими заместителями. Вообще, в советское время “пропасть” между министром и заместителем министра была колоссальная как по материальному положению, так и по положению в обществе. Я это хорошо знаю, поскольку ещё в советское время мне пришлось трудиться в должности первого заместителя министра финансов СССР. Министр обязательно был депутатом Верховного Совета СССР, что прибавляло ему дополнительно 200 рублей к заработной плате. Большинство советских министров были и членами ЦК КПСС, получая за это дополнительную зарплату в конверте, которая не облагалась подоходным налогом. Министры имели и дополнительное “вещевое” обеспечение дефицитными товарами, которого у заместителей не было. Но все эти привилегии они теряли, уходя на пенсию, и после этого практически ничем не отличались от других советских пенсионеров. Ну разве только размер пенсии был несколько выше. Помню, как однажды в пору работы министром финансов РФ, ко мне зашёл В. В. Деменцев. Он сам был уже много лет на пенсии, но активно работал в каком-то коммерческом банке. А зашёл он ко мне не по своим делам, а попросить оказать материальную помощь вдове бывшего министра финансов СССР Анне Васильевне Гарбузовой. По словам В. В. Деменцева, она просто бедствовала. И я не мог ему не верить. На моё замечание, что министерство финансов может помочь Анне Васильевне только в пределах, положенных по закону, а это не такая уж значительная сумма, Виктор Владимирович заметил, что она будет рада даже такой помощи. Естественно, что речь не шла о содержании дачи или автомобиля, которых у Анны Васильевны не было, а просто об обыкновенном поддержании жизни. Ей, как выразился В. В. Деменцев, кроме материальной, была важна и чисто моральная поддержка в том, что её мужа помнят в Минфине новой России.

Но в то же время положение министров было незавидным по сравнению с членами Политбюро ЦК КПСС. Я же был уверен, что в их среде они могли говорить всё, что думали, в части работы их ведомств. Вспоминаю такой эпизод. Василий Фёдорович готовился к заседанию Политбюро ЦК КПСС, на котором рассматривался вопрос, решение которого влияло на исполнение государственного бюджета СССР. Я подготовил ему все необходимые расчёты, которые говорили о том, что в случае принятия этого решения исполнение бюджета столкнётся с существенными трудностями. Василий Фёдорович долго и весьма внимательно читал принесённую мной справку, на некоторое время задумался, а затем стал поправлять подготовленные Бюджетным управлением расчёты. Я стоял рядом с министром, по правую его руку, и мог наблюдать, что он делает. В результате внесённых корректив потери бюджета оказались значительно ниже, и в итого выходило, что выносимый на решение Политбюро вопрос не так уж и страшен для бюджета. “Не будем пугать членов Политбюро, – спокойно сказал министр, – ещё неизвестно, как всё повернётся, может, и действительно потери не будут столь большими”. Я набрался храбрости и сказал: “Василий Фёдорович, Вы объясните членам Политбюро возможные последствия принятия этого решения. Они должны к Вам прислушаться”. В. Ф. Гарбузов поднял голову, внимательно посмотрел на меня и так же спокойно ответил: “Ты что, не понимаешь, кто я и кто они, члены Политбюро? Я по сравнению с ними – хвост собачий”. Последняя фраза настолько меня поразила, что я не мог выговорить ни слова, стоял как истукан и выглядел в глазах министра, наверное, полнейшим идиотом. “Всё, – сказал Гарбузов, – иди работай. Перепечатывать не надо. Я так доложу, если мне дадут слово”».

Со временем легендарный министр, достигший преклонного возраста, начал испытывать проблемы со здоровьем. В воспоминаниях В. В. Деменцева по этому поводу говорится следующее: «Всё изменилось, когда министр заболел. Помню, мне позвонил А. Н. Косыгин и сказал: “Виктор Владимирович, Гарбузов человек заслуженный. Несмотря на то что он болен, мы его освобождать не будем, поэтому возьми все его обязанности на себя и постарайся разгрузить его от всех дел”. О болезни Василия Фёдоровича знал очень ограниченный круг людей: врач, который его лечил, жена Гарбузова, личные помощники и я. Вот практически и всё. Болел он тяжело – у него то и дело распухала нога. Он часок полежит, она восстановится. Прихватил министр эту загадочную болезнь в Объединённых Арабских Эмиратах. Недаром мы, как чувствовали, уговаривали его туда не ездить. “Чего вы там не видели?” – спрашивали. Он отвечал: “Хочу страну посмотреть”. И поехал туда на какие-то не самые важные переговоры, хотя спокойно мог кого-нибудь послать вместо себя. В результате, проведя в Эмиратах четыре дня, он заболел. А. Н. Косыгин тоже знал об этом происшествии с первых же дней, так как ему о нём сразу же рассказал сам Гарбузов. Постепенно болезнь прогрессировала. Василий Фёдорович приходил на работу, говорил мне: “Виктор, я пришёл”. Но когда через час боль усиливалась, то он вновь вызывал меня и сообщал: “Виктор, я ушёл”. И ложился на диван в комнате отдыха. Когда приступ проходил, вставал и передавал мне: “Я пришёл. Кто звонил?” Я докладывал: “Такой-то по таким-то вопросам”. Так продолжалось года два. Его болезнь мы