Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

не собираюсь. Почему её должно быть много, почему хорошей? Вообще все эти истины гуманизма мне недоступны. Я за борьбу индивидуальности. Я за те тяготы, которые накладывает на личность борьба. Я совсем не за одежду и обувь. Я совсем не за прибавку 5 или 10 руб. к зарплате. Я никогда не чувствовал себя простым человеком. А вот интересно, безнравственно ли это – существование разных истин для простых и непростых людей. Нужно раз и навсегда признать биологическое неравенство. И от этого множество произойдёт хороших вещей. К неспособным будут относиться как неспособным, бесталанные будут бесталанными, глупые – глупыми. И никто не оседлает чужой судьбы. Как ни странно, я вынужден признать существующий порядок вещей единственно верным, мало того я признаю и посягательство человеческое на порядок вещей – изменённый порядок вещей тоже будет единственно верным, ибо и посягательство на порядок вещей входит в порядок вещей. Тут я много чего накрутил. Главнейшие свойства же человека есть внимание и понимание своего строения, своих возможностей. По-возможности, посягательство на самое высшее и главное в жизни. Но, конечно, это не мораль для простых людей. Нет. Простым людям остаются стачки и надбавка 5–10 руб к зарплате. Возможность танцевать вечером и ездить в автомобиле.

Но, надо сказать, что и деловые люди не есть герои. Никто, пожалуй, не есть герой, кроме понимающего, страдающего, изображающего и побеждающего. Герой есть изменяющийся. Я был всегда. Я был в 19 веке Лермонтов. В 20-м Блок. Наконец, сейчас я получил прекрасную даму, девочку, личность историческую, счастье моё телесное и неземное. Наслаждения с нею я получил только сейчас в облике Лимонова.

Что за странная фамилия? Следы её теряются. Помнится, я сам её себе присвоил. Она сразу имела надо мной власть. И я стал поступать согласно её законам. И она сделала меня Лимоновым. И теперь я он.

Вот я был в туалете и прочёл на газете. В каких случаях сохраняется непрерывный трудовой стаж, спрашивает читатель. Вот это уже всё – это уже кошмар, мир фантастических романов и поголовного порабощения давно наступил. Это похуже крепостной зависимости. Барщина – там работали столько-то дней на пана, остальное немного на себя. А возмущаются. Да разве они не рабы. Разве сейчас не так? Во всех странах. Везде. Я утверждаю, что труд на заводах и фабриках, любой, не может приносить удовлетворения. Это ужас и рабство. А деваться биологически ограниченному индивидууму некуда. Государство – ранее служившее для защиты личности (впрочем никогда её не защищало, лидеры всегда злоупотребляли властью), теперь государство и вовсе зверь, поедающий своих подданных. Если не путём войны, то путём медленного высасывания соков и каждодневного отнимания почти целого дня. И опять Лимонов отскакивает в сторону: истинной является только высшая жизнь биологически избранных индивидуумов. Она может протекать в канаве, но не на заводе и фабрике, избранный индивидуум может быть калика-перехожая. Радоваться заходам-восходам, есть выпрошеный хлеб (безнравственно есть не заработанное). Это низшая стадия избранных. Но не тот кто свободно переживает есть высшая стадия. А тот, кто переживает сохраняет это, но ещё и может заявить о своём имени, поднять своё имя. Изобразить схематически хотя бы свою жизнь.

Тут может быть я и залез в дебри. Но как же, как же, ведь я же должен объяснить, почему я герой – а все иные нет. И тут следует нахальное заявление: потому что я имел биологические силы стать на место героя – потому я герой. И именно герой русского народа, с качаниями от нищенства к миллионерству и наоборот.

Большая книга, где медленно жгуче идёт рассказ от гармошки на которой порой по вечерам играет пьяный старик у соседнего подъезда, до меня, совсем другого – редкое безумное явление и России и Запада – меня это удивляет, потрясает, и я порой не знаю, не знаю ничего!

Ну что за контрасты. Ну что за затворничество. И что за открытая жизнь. И чем же это кончится? И как же это будет! И есть ли выход, и тогда какой?

В революцию царствовало ложное глупое – социальное мироощущение?

Откуда я знаю что царствовало в революцию, прежде всего мне нужно успокоится.

Мне хотелось сравнивать свои фотографии.

Иногда я не могу разделять с ней восторг от своей и её жизни.

14 октября

Сеет мелкий отвратительный дождь. Жизнь кажется конченой. Написание чего-либо раздёргивает. Нервные хождения в гости приятелей. Умирающий за стенкой сосед. Рвёт и рвёт его от рака. В гости не ходят гордость и наслаждение. Что будет со мною в этом году. Сегодня не было встречи с Еленой – по причине приезда и забавления сестры из Ливана. Я похудел, побледнел и морщины от каждодневного любовного свидания. Сразу ложимся в постель и грусть. Сестра привезла ей множество тряпок.

Несколько дней назад больной разговор. О том, что она мне изменяла. В прошлом году, после истории с кровью у неё в доме. Она изменила мне. Говорит не помнит и была пьяная. Но больная-больная боль. Хорошо, что я теперь умный и изменял ей тоже. А то бы и умер. Но я уже опытный мужчина. И я изменял ей. И теперь не так больно мне. Хотя и достаточно тоже больно. Я изменял ей, и это спасает. Во имя спасения я и изменял.

А относительно того что она живёт и с мужем. А всё же она хорошая-хорошая. О, как ливень стучит о карниз жестяной. Где-то с мужем сестрой и блестящими тряпками Леночка развлекается. Не вспоминая меня. Или вспоминая меня. Нужно и завтра с нею не встретится – чуть отдохну – а то и морщины морщины, и бледное лицо, и тусклый безжизненный глаз.

Посетила меня и мысль о том, что я погибну. И даже Петька сегодня был веселее и счастливее, жалея меня. Бедные художники. Смешные поэты – с Петькой я встретился у Стесина. А раньше у Бачурина был. Так мастерские сменяют другие мастерские. Дует ветер и облако нищеты наползает на. В промозглой курточке пустые слёзы. Тащился по городу. Дождь. Болен. Болит голова. Дёргается горло.

Позвонить в разные стороны. Тяжко человеку. Темно до самых бровей.

В такую погоду количество самоубийств подскакивает, климат изменяется.

18 октября

Я часто говорил с самим собой. Это был бред – была чепуха – ничего философского не проходило через голову – но это была правда, ибо в тех случаях, когда я вообще давал себе труд оформить и назвать внутри мои мысли – видения, вопросы самому себе, они, ей богу же, были вопиюще маленькими, никчёмными, гордость моё, и моё огромное «я» были не обоснованы. Плохо оправдано было даже то, почему я главный человек, а все остальные подчинённые и маленькие, почему я центр космоса. Вот легли спать, я опять включил этот механизм и стал размышлять о книге, которую я время от времени всё же пишу. Об этом тексте, вот именно об этом, о