Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Что за всем, что она делает стоит желание умереть, и что она безнадёжно всё оценивает. Только вдвоём мы не сможем этого, сказала она – лучше поодиночке. Я запретил ей говорить об этом. Но ведь и я каждый почти раз хочу умереть. Но мне стыдно оставлять земное, не выполнив его до конца – кто же я такой, если не сделался писателем мира, и если неизвестен и жалок. Ведь я же почитаю имена умерших – почему сам не сделался именем.

Масенька-масенька. Милая.

Господи сколько мелочей. Купил ботинки – месяц-два, чтоб отдать долги. Ничего нет – вещей – всё нужно. Масечка хочет, чтоб я был одет – а это столько нужно денег и хлопот. Сейчас шью ещё кое-как, совсем немного. Среди моих друзей – тревога и развал – кое-кто понимает, что так жить дальше нельзя – а что делать – что делать? Вот книгу пишу – слишком личная. Но стихи вообще никому не нужны. Стихами не прославишься – Пиши роман – говорит насильственный отъезжающий Стесин. Этот нынешний Бурлюк прав – но от сознания, что нужно написать роман – роман не напишется. Меня кажется мало интересует общество и люди. Вряд ли мой роман будет интересным для людей. Впрочем, считаю себя личностью здоровой и солдатом по натуре своей. Ах чем всё это кончится…

Годы, сволочи, твари – погубители меня, душегубы! Ну когда, когда вы уже будете печатать мои произведения, убийцы! Что делать мне! О проклятые иноземные издательства! О проклятые советские издательства! Питающиеся трупами, трупами питающиеся. Бандиты! Трупоеды!

Вот раннее утро. Вот два дня жестокой душевной муки. Вот два дня жестокой и жуткой.

Вот я растерянный, улыбающийся. Разве я не работал Всю свою жизнь? Я же трудился, да ещё как трудился. Вот вывод, вот результат – получил ничего.

Это было бы чепухой – если бы не масенька. А то как мне с ней жить. Негде и не на что жить.

Представляются вниманию серые рассветы. Начинание с водки, и кончание дня ей.

О мучительные звонки и тихо спадающий снег. Счас последует молчаливая серия. Как в тумане. Проклятое общество – собаки и волки. Масенька живёт не со мной.

13 ноября

Апофеоз! Апофеоз! Аффект! К концу можно сворачивать книгу. Выдумка, придумка. Она умирает, я её отравляю. Он её тихо отравляет, потому что, потому что она изменила ему с его другом. Глупая, хотела попробовать, глупая хоте

Письма Елене Щаповой

1972–1973

26 июля [1972]

Масенька!

Я написал тебе письмо ещё вчера. А вечером поехал в Симферополь – приехал – прочёл его и остался недоволен.

Поэтому вот сейчас пишу новое.

То письмо было очень ноющее. Я не хочу этим нытьём заряжать тебя.

Мне очень тут надоело.

Ну что маньяку горы, скалы, море и отдых. Я совсем не хочу отдыхать – мне не нужны пейзажи травы люди античные бухты и купание.

Мне нужна только ты.

Сегодня 21-й день как я тут а уж у меня нет сил.

Всю тебя вспоминаю и неведомая злость на всех с кем ты видишься.

Я ехал в машине со своим приятелем-художником в Симферополь где он живёт было полнолуние – тёмные горы. поля лаванды и шалфея.

Я думал о тебе глядя в темноту – я молчал…

Я думал о тебе и отыскал тебя в жуткой глубине веков и себя тоже там отыскал…

Приехали. Ночь. Мастерская. Дует ветер. Хозяева где-то в комнатах первого этажа а я один.

Огромная луна. Ветер. И всю ночь сны о тебе.

Проснулся от музыки.

Внизу играла хоралы 70-летняя мать художника – регент церковного хора.

Потом ездили по Симферополю.

Я люблю тебя и очень страдаю по тебе.

Мне тяжело смирять себя и быть сейчас здесь.

Но я выдержу что угодно.

Ты мне никогда не будешь другой. Всегда я любить тебя буду.

Милая милая моя.

Целую тебя,

девочка моя

необыкновенная.

Люблю всю твою жизнь твоё детство.

Во мне восторг и опека

[август 1972]

Масенька моя!

Я весь изнервничался. От тебя с 21-го с телеграммы нет писем.

И мне кажется что ты закрутилась завертелась там в чем-то, и стала меня забывать.

А я сижу тут как неприкаянный. Ничто мне здесь не нужно – это пустая трата времени – работать я не работаю. Мне скушно. Горько. Во мне ревность. И дикая любовь такая [во] мне страшная любовь потому что она всё уничтожила другое.

Уехать отсюда очень трудно. Все билеты проданы за 20 дней вперёд. Впрочем если будет уж совсем невмоготу я приеду хоть на крыше, мне не привыкать – мне всё равно. Только я думаю что приеду – а тебя нет – и всё расстраивается – распадается.

Или того хуже – приеду – мы увидимся – а ты уедешь через день-два – это было бы ужасно – ещё одна разлука. Нет нет.

Дима[236] собирает вещи. Я хожу с бородатым 50-летним художником Олегом Грачевым[237]. У него машина, он мой поклонник. Если ты получила моё письмо, то я писал что был у него в Симферополе.

Он не любит людей и злословит. Я людей оправдываю но только от равнодушия.

Вся моя жизнь держится на тебе.

Вот хожу я по жаре и даже не купаюсь. Несколько дней подряд шторм. В бухтах зелёная вода настоящая «марина», скалы, красиво, и везде хоть немного людей.

И уже точно кто-то мне рассказывал о тебе сказку.

Я верю, продолжаю верить, любить тебя далеко – в сказке. Впрочем, и когда мы встречались я тоже не совсем верил в реальность тебя.

Маленькая моя – что мне делать? Ехать в Москву – не ехать. Пусть тебя там не будет, но хотя бы я буду работать.

Я дошёл до того… нет, хватит ныть. Сейчас я встану… пойду есть… пойду к Грачёву. Займусь собой и т. д.

Напиши мне – я так жду твоих писем, бегаю к ящику – а там осы живут.

Неделю назад я нашёл в траве трефового вальта. А вот вчера совсем в другом месте опять поднял лежащую в горах карту – трефовый валет!

Как-то не по себе. Что бы это значило.

Мне кажется… ладно… Я попусту теряю тут время. Такие же «московские» разговоры и всё такое же

Люблю тебя

Люблю как сумасшетший своё единственное окошко

Люблю

Люблю

Люблю

Люблю

Люблю

Я не знаю что мне делать – я в восторге от тебя – но что мне сделать чтобы выразить свой восторг и ужас.

Я бы умер, но тогда не увижу