Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

19 октября

Рассуждение о том, как я хотел заняться другими, и как всё-таки опять занялся собой.

Сегодня я подумал, что мол хватит мне писать о моём состоянии, самочувствии. И решил на время оставить себя. Потому что в последние дни писать о себе стало мне совсем отвратительно и даже вызывало физическую боль.

Весь день я был среди людей. Утром как в старые добрые времена принимал заказчиков, а вечером пошёл в Дом художников. Пошёл даже вроде бы торжественно, потому что давно ни в какую публичность не хаживал, отвык и было странно, но даже слегка празднично.

Увидел уже у гардероба знакомых. (Ой скушно! Не буду) Вот вкратце: вечер этого Наумова не состоялся, парапсихолога. Запретили люди из МК[234].

Поехал я к Марине Романовской. И там же были Жилинские, он, я и она. Марина, Паша и ещё некоторые скульпторы и художники. Всего со мной 13 человек. Еда, шампанское и чай. Жилинский рассказывал о встрече с Фурцевой подробно[235]. Некая дама слева от меня рассказывала о приёме выставки Ягодиным (какой-то по искусству). Потом я ушёл тихо. Было без 20 12 часов.

В метро села пара, она держалась за его руку и глядела влюблённо на него. Ей что-то 25 или 28, не больше. Ему лет 35–37. Простые люди. Разговор «она душевная девочка», «А он выкрутасами», «но тоже хороший парень». Я его спрашиваю сколько тебе лет «Два, пять говорит. А я говорю мне три, пять положим (а сколько – я забыл)».

Я подумал, что вот и масенька любит меня, и тоже иногда так вот держится за мою руку. Что и масенька баба. Я и она не хуже других, любящие мы. Лежит она подо мною, девочка моя, баба моя – тело моё родное и счастливой бывает улыбкой озарена. А сегодня ей было стыдно – это говорит (долго не хотела говорить) детское, и мне странно и стыдно, как это я кому-то принадлежу. На что я ей сказал, масенька, что ты, это же два зверька, ты и я делаем это. И если один зверёк не хочет, он может отпрыгнуть. И действительно никогда стыда не видел. Начал я всё это писать до звонка масеньке, а продолжаю уже после. У нас с ней ночная система. Один звонок, и я тогда звоню ей, или наоборот, чтоб соседа не будить. Дела его как будто лучше – но конечно это только видимость. Весь я полон масенькой. И думаю просто и тихо. Баба моя любимая, ласковая моя. Маленькую-маленькую грудь погладить. Дитя моё божеское. А сказала она мне, что очень любит меня. Ну чего я порою мучаю её – ведь любит же она меня, любит – такое создание никогда не любившее.

Всё уйдём из мира. Не знаю я ни одной жизни, потом не покатившейся вниз. И Катулл ушёл и сгинул, и многие другие. Любовь моя к масеньке теперь умная больше чем была. Уж я ей девочке позволяю. Не знает ведь она – девочка, доброе моё, хорошее моё создание, весь для тебя буду. В жизни и смерти. Правду она говорила – ну изменила, говорит тогда, ещё после этой ночи, когда я ей не звонил. Масенька, моя девочка, мне больно, но ты моя любовь – мне казалось, никогда никому не простил бы. Зачем я себе нужен.

Она – это судьба, данность. Бессмысленно противиться. И я дал себе клятву умереть если что вдруг с ней. Одна у меня забота – похоронили бы вместе, в одном гробу. Ввиду исключительности любви. Всё для масеньки. Масенька любит меня. Она стала со мною женщиной, это я и увидел. Она не любила раньше заниматься любовью – потому что были не те мужчины у неё. А я её – только её мужчина. И другие увидели что она стала женщиной. И говорили ей об этом.

Какой был худой цыплёнок когда болела – лежит голенькая, худенькая, больная в июне тогда.

И мне совсем не хочется писать о том, что сказала Фурцева в беседе с Димой Жилинским, заслуженым художником, профессором. Я не возмущён глупостью Фурцевой. Ничем я не возмущён. Я люблю масеньку. Я знаю, что бывают левые непризнанные и подлецы, правые богатые и хорошие люди! Ни в коей мере не зависит. Был Катулл и ушёл. И ушли многие, надо жить достойно. Быть большим, примером для других, цельным, смелым, любить масеньку. Моя любовь не может быть осторожной. Я не могу не любить масеньку. Я не могу не преклоняться перед ней. Я люблю её, она прекрасна. Она добрая, умная и великодушная, она самая лучшая женщина в мире. Она пресветлый ангел, и она всё. Я должен, плача, злясь и сходя с ума, всегда простить ей всё, за то, чем она для меня является. Понимать её – видеть в ней и маленькую девочку, и не требовать, чтобы она лишила себя забав и развлечений. Но никогда нельзя мне перестать быть собой и показать ей тайный угол моей души – она моя любовь неземная, именно поэтому жестоко и одиноко так в себе своё тайное. Не рассказывай ей.

Я уже старенький. У меня есть опыт. Я знаю, что измена женщины это не только не всё – это не главное. Это так больно. Это ужасно. И мне можно умереть, но прости масеньку. Но ты уже старенький, у тебя есть опыт – будь с ней – вам так удивительно вдвоём. Эта женщина для меня – держи её (у меня словарь варвара).

26 октября

К 30 годам я подошёл именно такой, каким всегда хотел быть. Но не думал, что буду погибать от недостатка приложения сил. Хожу я умный, странный, безумный. А продолжать жребий непризнанного поэта душа не лежит – и вульгарность это, как и всё иное. Правдолюбцы также противны, как и носители Зла.

27 октября

Дело дрянь. Восемь лет назад я, познакомившись с Анной, вступил в мир богемы. Познав, прочувствовав, став поэтом, я на пороге своего тридцатилетия размышляю всякий вечер о жизни своей, о судьбе своей, и порою становлюсь на позицию стороннего наблюдателя. Ну и что – говорю я себе – и моя жизнь в ряду миллионов жизней прошлого ничуть меня не переполняет слезами. Я странно равнодушен, может быть, в этот момент. Равнодушен, ибо чувствую себя игрушкой слепых сил. Мне не безразлична борьба за земное – я попытаюсь осуществить всё, что могу. Но вообще жребий человеческий повергает меня в отчаяние. Вернее нет, а как я уже сказал – в равнодушие. Масенька любит меня. Весь сегодняшний день мы были в постели. Прошлой ночью в телефонном разговоре она призналась мне, что хочет умереть.