Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Убивающий самоанализ

Зачем жить дальше.

Ночь впускать в окно тоже незачем. Душно и пусть. А лучше мне холодный воздух. Это всё равно. Всё равно. Всё равно.

(Тут следует кусок из дневника стр. 2229–2301.)

Вчера пошёл утром в парк к пруду. Набрал жёлтых листьев. Сломал ветку ёлочки оглядываясь. Потом была масенька. Оказывается я ночью наговорил ей пьяный много чего такого. Пили пиво и лежали в постели. Масенька принесла три яйца паштет и колбасу. Так мы с ней покушали.

А потом нам было плохо. Она ушла а мне совсем стало плохо – совсем. И рвало меня и грудь и желудок и сердце болели. Лёг раньше восьми и всё лежал лежал не то в дремоте и каждые два часа вставал глядел на часы. Окончательно встал в 7.40. И весь день сегодня езжу. За деньгами к Марине в 9 часов. Потом на почту – деньги от мамы, потом домой. Дальше с Димой в пол-второго встретились купили мне сапоги. Дальше пришёл домой а по дороге заскочил узнал принимают ли бутылки. Отнёс бутылки, получил 3,65 за них. Рад купил кое-что – две банки консерв, масло, хлеб, варю картошку. Задумчивый. Ничего не добился. Сижу подперев лицо рукой.

Я изнемогаю и ужасаюсь видя, что всё здание моих стихов ничего не может изменить. Здесь они никому не нужны и там – за границей они никому не нужны. Никто не обращает на меня внимания. Известность в кругу литературной художественной богемы. Вот и всё.

10 октября

Состояние ужасное. Вчера истерика слёзы сегодня будто должен был пойти в 12 к ней писать книжку, так нет же. Утром я отвёз деньги за комнату и ещё погулял чуть по бульварам. А вот в 12 звоню ей и слышу голос Вити «Она просила передать что будет через час-полтора. Она поехала к матери за туфлями – друзья достали нам билеты на Баланчина»[231] – И в этом голосе чудится злорадство. Потом я узнал что сосед сегодня из больницы умирать выписан домой. Таким образом к полуизуверским наблюдениям за собой прибавятся ещё изматывающие кошмарные наблюдения за умиранием соседа.

Я поехал к Бачурину – единственно чтоб не находится дома, оттуда звонил ей в 2 часа, никто не подходит. Позвонил Диме и случайно узнал, что она искала меня – мол я должен был идти с нею в парикмахерскую. Спасибо – милая моя – это единственное что ты можешь для меня сделать – посидеть ожидая в парикмахерской пока тебя накручивают для выхода в свет – ты красивая восхитительная отправишься на американский балет. Я же думаю как бы мне выжить как бы мне жить не умереть чуткость и внимание – приглашение в парикмахерскую. Эх.

Как был я для неё символом знаком. Так и остался. Не любит она меня. Витя ей потворствует ей – такой как она есть – эгоистке… Всё не те слова – жестокая она. Жестокая.

Всё совпало. Отвратительно не хочется никому читать стихи. Что-то кончилось. С чем-то рассчитался. Истерики. Ужасы. Может это и есть испытание силы. Я думал всё позади. Где там. Впереди.

Я во всём вижу намерение отнять её у меня. Во всех человеческих проявлениях. Вот Чиковани расспрашивает как у вас отношения с Леной, а уж у меня на уме – чего он хочет? Будет ли она на бале сегодня – чего он хочет. Сейчас она звонила – мы целый день не могли увидеться из-за испорченного телефона – я люблю говорит тебя – a в чём эта любовь – хочется мне спросить – в чём?

Самое

И вот она сейчас оденется и поедет. И вот я сейчас останусь один. И будут идти минуты. И минута за минутою. И я буду думать – чтоб разрешить все все мои проблемы – мне следует умереть. умереть. умереть.

Ольга Владимировна о вечере и о ней – Натали Пушкина! Натали Пушкина! Ах господи какая жестокость – что за чудовищная власть.

Во всём мире нет никого. Если б она была со мной – если б была – я был бы сильный.

Баланчин в Кремлёвском дворце съездов. Мне непременно нужно куда-нибудь уйти сегодня вечером собственно уж сейчас или через пол-часа. Ни одного ободряющего слова не нашлось у неё для меня. Я надену белое платье – я красивенькая – вот случай надеть белое платье. А я подумал а если б я попросил тебя посидеть этот вечер со мной – ты бы отказалась от балета? Нет не отказалась бы. Не знаю. Может быть надо быть сильным. Может быть игра не кончена. Может быть надо всё же победить её.

Мне сейчас пойти бы к таким людям, где бы ощущалась борьба за жизнь, кровь, биение жизни и сила. А таких людей у меня почти нет…

11 октября

И строение всей моей жизни. Вспомни вечер, когда она хотела познакомить тебя, нет когда она привела – ну ладно Збарский, а то привела этого Марка Абелева[232], еврей-юморист – шато-куплетист, биллиард-оптимист и как там ещё у Саши Чёрного… почему они мне неприятны – ну почему. Или я стал невыносим и не могу терпеть обычных средних человеческих проявлений, как то – разговоров, юмора. Да нет, не юмор я не терплю, и не разговоры. Жизнь моя, пользуясь старым штампом, пылает. В ней всё главное, и конечно, меня раздражают глупые шутки, разговор о чем-то не главном. Эгоист я или же нет – мне давно уже безразлично – я пусть эгоист, так это для меня не порок, и нет мне времени определять свои качества, когда гибнет, гибнет моя жизнь. Ну что я на этого еврея ополчился? Ну еврей, ну толстомордый, ну хорошо одетый. Ну острит по всякому поводу. Да и бог с ним. Может быть он и стихи понимает и любит, и что тебе Лимонов этот еврей помешал. Не лез он никуда, ну смотрел порой на тебя – какой такой странный у Еленочки любовник. Еленочка. Натали Пушкина, ах почему такой странный у Вас любовник – что вы нашли в этом человеке издерганом. Как меня назвал уходя этот еврей «А где этот мальчик!» Действительно а где этот мальчик. Ах он в кухне – он спрятался, а его любовь увезли. Она ушла, последовала за лысым маленьким лягушкообразным господином, села в автомобиль, туда же сел «француз» Коля, огромный жирный человек, и ещё сел Збарский, бывший художник, которого так и не выпускают в Израиль. И тянут мучают его, потому что отец его, академик, бальзамировал тело Ленина, а в войну сопровождая его в эвакуацию,