Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Параллельная другая линия. Я. Удивительное, особое и без восхищения это констатирую. Со страхом первого опыта. Конечно – завтра всё может развалиться. Я существую очень странным образом – сам, один, и в то же время со всеми. Ведь вы же эту историю знаете. Провинциальная богема, потом московская. С 21 года – взрастила и воспитала богема. Полубезумные женщины, пьяницы и гениоманы мужчины. Несколько тысяч случаев вечеров, дней, утр – читание формальных странных книг и приучение к странности, клубки отношений.

Половина двенадцатого. Я никуда не пошёл. Лежу в своей комнате. Лежу, и опять эти мысли. Быть настолько сильным, чтобы книгу бездельника превратить в деловое предприятие. Слабость в силу. Больше никто не может, один я. Конкретно русская жизнь. Я не собираюсь создавать описания заводов и русских людей. Демократизм и будущее России советской. Не моя задача. Будущее. Как будут жить. Сколько будут платить. Чем станут развлекатся. Развлечения. Как у других. Не убежать. Всеобщее. Но моя любовь! Да твоя любовь, и твоя жизнь. Особый способ? Да? Меня случайно сделали пророком и примером. Кто сделал? Я сам.

Ты пример тип символ. Ты – Лимонов. Ты портной? Нет, я поэт. Ты поэт? Нет – я тип, символ. Я привлекаю шитьё и стихи. И почему шитьё меньше? Его конечно не сравнить со стихами. Ну и не… но входит же в ткань жизнь суета, нет, поворачивание среди специально лежащих тряпок, берение их, любовь, руками соединение частей на швейной машине… И любовь к спящей масеньке рядом с толстым мужиком… нет маленьким, пузатым. У масеньки достаточно сил – масенька. Она.

А он понимает что эта погода – она эта погода. И отмахнутся рукой нельзя. А лучше рассмотреть и освоить, и сказать – сыро. Был дождь. Холодно. И жизнь моя происходит. Лежу в постели – как-то поумнел и всё отставил в сторону, чтоб лежать. Обломов ничуть не меньше Печорина – пожалуй больше. Его поведение непосредственно идёт от организма его. Поведение Печорина от культуры, от книг. Печорин пугался того, что он не цельный, что в нём два человека. Все другие казались ему цельными. Лимонов считает человека себя собранием случайных странностей. Человек это нечто растекающееся. Иногда удаётся это собрать в книгу. Но назавтра преобладает иное, нежели сегодня, и картина уже другая. Лимонов сегодня – каким Лимонов стал для этой книги – вот как бы я назвал своё собственное произведение. И мне смешно и непонятно, что Печорин чувствует в себе предназначение высокое. Кто чувствует – тот осуществляет. Эта подтасовка и дань времени. Лермонтов нашёл своё предназначение высокое и осуществил его. Печорин, он же Лермонтов, с чувствами мыслями и пониманием Лермонтова, не осуществил предназначения. Зачем было создавать себя самого, но говорить, что я не в силах создать себя самого. Ох уже эти старые времена – 19 век.

Лимонов – создал Лимонова. Лимонов написал Лимонова. И он сказал о главном, о поэтическом даре. Без поэтического дара невозможны чувства и мысли Лимонова-героя. Я и автор – одно и то же лицо – это ясно. Это начало всего.

Придёт война – и будет политика. Хотя бы не пришла война, тогда не придёт и политика. Необычайное формирование русского таланта.

Вредное заблуждение о том, что всем должно быть хорошо. Да здравствуют реакционеры, потому что революционеры да здравствуют и так! Нехитрый замысел вечного противоборства. И чего провозглашать крайности. Взрослое устройство жизни. До крайности глупо придерживаться каких-либо взглядов. Нужно придерживаться всех сразу, и географических зон, и исторических эпох.

Но если бы была война с Китаем, я Лимонов пошёл бы добровольцем. Мало того, если бы была война моей страны с любым другим народом, я тоже участвовал бы в этой войне. Хотя совершенно не испытываю никакой симпатии к любым причинам любой войны. Угроза моей стране есть угроза и моему существованию.

Вот бессмысленная фраза – «мне все безразличны, кроме себя». Глупость. Потому что в себе вижу всех. Через я живут все другие.

Масечка выздоровила – 29-го она встречала нас, меня и Диму, в узоре на лице и каком-то индианском костюмчике, а я болел в этот день, и она набила меня таблетками, а за вечер люди и суета меня измучили раздергали. У них – 30-го – у Вити и Лены. Успокоился только дома. Привёз ей от Ольг. Влад. – пирожные.

Целый день путешествовал. Утром Бах. Отвёз стихи для Чехословакии[229], ел колбасу, запеченную в вермишели. Лён – разговоры о всех знакомых поэтах. Дима. Потом Пётр. Дальше я ушёл к Бачурину, от него к Салнитам – отдал им 25 руб. в счёт долга.

От Салнитов опять к Баху. Душан Конечный и потом спор до полдесятого[230]. Ира, Бах, Пётр и я. Спор о Марксе, о действительности, о нас самих, о том что делать. В десять опять у Салнитов, именины. Вера, Надежда, Любовь – Назаров, Назарова, две Веры, Терлецкий, Дима, Федя Зуйков с женой. Сама Наташа и одна новая Алла. Все конченые люди – может быть Дима нет. За день с масенькой несколько раз по телефону. Сегодня 1-го решил заболеть и осуществляю. Лежу. Порою я потрясён собой – я не боюсь смерти. Не боюсь! Это ещё раз убеждает меня в истинности и значительности сделанного. Что я стану писать дальше? Путешествовать по эпохам, смешивать столетия и религии, и всё смешивать. Я не боюсь смерти – но что я делаю сейчас – я лежу в постели – я робко звонил своей любимой. Любимая моя должно быть спит – ведь её не было дома ночью поздно – когда я звонил ей. А если б она и муж попали вчера в катастрофу – возвращаясь – и она погибла – ты бы также писал и обрадованно завершил бы свою книгу – вот он конец. Да, может быть, когда исчез бы объект вызывания чувств, чувства не вызывались бы.

Отупение какое-то. Плата за эмоциональную безумность целого прошедшего года. Но всегда, каждый час и минуту, могут вспыхнуть опять страсти.

Чего ты не едешь в деревню – хотя бы побыть там? Мне однообразны деревенские лесные посещения, полевые красоты и потом один я без неё не могу. Если б масечка со мною ходила в лес и по полям, было бы прекрасно. В своих произведениях я ограничиваюсь почти схемами пейзажей.

Вообщем жизнь создала из меня нечто очень странное. Я то бесчувственен, то пламенный. Сейчас бесчувственный. Ах как скушно с собой, и как с собой весело.

2 октября

Нет никаких границ для всеразрушающего разума. И любовь разрушит вопросами: а что же дальше? а как же так? – это о её состоянии сегодня вечером.

медлит минута перед тем как сорватся с дерева.

продолговатый я и развинченый как гроб ящика. как ящик гроба ночь польстилась, прельстилась. пришедшие

и сидят за столами в окружающих деньгах.

та – кому я не нужен,