Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Мы с масечкой. О, она погладила меня сверху по этому вздутию между ног, а я ей положил руку на живот и погладил ей там. Там очень горячо, спросила она. Очень, сказал я. Намного больше, чем обычно.

Потом я гладил её ножки. Ой ложись, я хочу тебя – говорила она – как же мне ложится – когда у Вас на губах стрептоцид. Но давай же играть. Мы сыграли, и я остался в дураках. Больше играть не стали, и тут пришёл ещё один тип, какой-то Лёня Гарин[216] – впрочем, лица я не разобрал – только помню неприятное. Моня что будем делать – мы хотим смотреть хоккей – если ты не хочешь – я уеду. Ладно, я уйду на кухню сказала она. Помоги мне. Я взял простыни, одеяло и постелил ей на кухне, и она легла и зажгла свечу, и я сказал прости. А сказал потому, что ещё в комнате я расчувствовавшись начал так: «Хожу я как дурак по чужим домам» – она отвернулась, обиделась. Боже, разве ты не знаешь, что у меня возникают такие настроения, будто я покинут, никому не нужен. Один без семьи, друзей и ты не со мной. Знаешь. Прости меня. Я очень безумно тебя люблю – ручки ножки и пальчики. Почитай мне библию. Я прочёл и стал читать Экклезиаста. Тут она остановила. Ой, тебе же трудно читать – у тебя плохое зрение – зажги свет – но я не согласился. Нет, мне видно – сказал я – не надо. Я всё время, а был уже девятый час, звонил Марине Романовской, но их ещё не было с дачи. Я волновался и думал – что же делать, что делать, если не будет денег завтра утром, надо отдавать Сатуновскому.

Я любил масеньку безумно, ей бывало минутами плохо, и она лежала тихо. Наконец пришёл конферансье лет сорока с лишним, он стал говорить о том как у Нестерова, это муж Елениной подруги Галки – прединфарктное состояние в Сочи. Что сделала эта блядь? Девиз Алика и Ноликова папаши в санатории был такой – свести на нет усилия врачей. Обаятельный умный, все от него в восторге – такой Алик в Сочи (это говорится о 50-летнем человеке, юморист-зануда, может быть и не отвратительный тип, но сработаный, без иллюзий только в неглубоком злословье, толстоватый тип). Алик и отец Нолика (отец Нолика дирижёр театра Ромэн), отец Наума Олева – недавно разбогатевшего на песнях поэта[217] (на этом и вся мешпуха держится), пили, курили, разговаривали до ночи. Галку там все знали – она жила в санатории нелегально, её прятали. Раз она пропала, пошла есть в ресторан и нет до десяти вечера. Уже и милицию на ноги подняли – думали может грузины втолкнули в машину, изнасиловали и выкинули где-то у дороги. Объявилась к вечеру, говорит встретила двух подруг, так у них узнавала как дела на плешке. Это всё говорил пошловатый конферансье Лодыженский[218], а я как раз дозвонился – простился и вышел.

Вышел я со смутным чувством. А на улице был дождь, мрак и я в мелкой курточке, туфли заливала вода и почему-то не горели фонари. Дошёл до метро, с пересадкой на проспекте Маркса доехал до Аэропортовской. Затем опять шёл по дождю и мраку, сжавшись, и был ветер, и я пришёл в подъезд – высунувшейся консъержке я сказал «в 53-ю», и поднялся на 6-й этаж.

Марина и Паша[219]. Я на кухню, поел немного у них, получил две 25-рублёвки и положил их в карман. Дальше я позвонил вниз Жене, она сказала – можно, но через час, я выкупаю и уложу сына. Сразу я поговорил немного с масечкой – чуть успокоился и пошёл на кухню разговаривать и пить чай.

Разговоры о всяком, и о моей бывшей жене, и о Елене, и о болезни моего соседа, и о болезнях вообще.

Через час я спустился вниз, взял там 35 р., оставил ещё три сборника, два забрал, сказал спасибо. Муж Штейман, немец, что-то прибивал в коридоре, было 11 часов. Я поднялся вверх, позвонил масечке, посидел ещё немного и ушёл во мрак. Опять ехал в метро, опять пересадка, вышел из метро в дождь и мрак, сел в автобус. 3 милиционера ехали на пост. Я встал на 2-й своей остановке. Дома съел сардельки и лёг. Написал немного, а всё иное закончил уже сегодня.

Сегодня день. Утром у меня был Ян Сатуновский, я отдал ему 120 р. и продал ему книгу одну свою – 6-й сборник. Он почитал мне стихи свои новые, ему за 60 лет. Масечка болеет, разговаривали уже два раза. Я устал писать. Всё пока.

19 ч. И тут сейчас я понял что мне себя не собрать. Была двух, нет, да двухчасовая прогулка по городу под дождём. Большая куртка, сапоги, свитер, рубашка и всё та же крашеная маечка, и я понял что мне себя не собрать. Что я и победитель, и побеждённый, и либерал, и консерватор, и чекист, и зэк и кто угодно. Нет у меня взглядов, есть у меня понимание любого времени, любого мира, народа всякого, профессии и чего хочешь. И стало мне грустно, что не переиграть мне все роли, а только видеть сверху и в отдельности, презирать, а всё ведь нельзя.

Масечка написала стихотворение обо мне, о Лондоне, как будто я англичанин[220].

В 5 ч. я поехал к Бачурину. Там шла уборка. Бачурин уходил. Олег согрел мне кусок мяса с кровью и перцем, я съел. И мы вышли, Олег на заседание общества нейрохирургов. Я пошёл по Садовой и везде видел приметы своей прошлой жизни. На Колхозной сел в троллейбус и опять везде видел приметы прошлой своей жизни[221]. Доехал до Зубовской площади, потом шёл по Пироговке. Пришёл домой, говорил с больной масенькой. Потом позвонила Марья Николавна, её провожают в Коктебель[222]. Я взял машину и за 2 р. был на Соколе. Подарил ей 6-й сборник[223], смеялся, шутил, говорил, ел, пил, в 9.15 уехал к Ольге Владимировне – машина внизу, она упаковала мне горячий пирог с капустой и отвёз его масеньке. Она тут же стала его есть, и очень много съела. А я и Витя смотрели «Горе от ума» по телевидению. Долго-долго я сидел и пили немного джин. А в третьем часу только я ушёл. А ещё по телефону говорили до трёх. Наконец я лёг спать.

26 сентября

Разбудил меня в десятом часу телефонный звонок, звонил Бах. Приглашал на пробный спектакль в ЦДКЖ – Ахмадулина и Амарантов[224]. Я поехал – оделся легко, замёрз. В зале солдаты и учащиеся, и две знакомые жены академиков, одна знакомая театральная художница, экс-чемпион Борис Спасский, и Чухрай, и ещё.

Полная