Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Так быстро, подвижно я пробежал под эстакадой мимо кафэ крымского, вошёл в дом, прыжками взлетел на 5-й этаж. Вошёл в квартиру – у Алки были в комнате везде разложены исписанные листы – она говорит к сдаче работу по кино. И чего-то она возилась с диктофоном. Я взял у неё два своих 5-х сборника и тут она сказала ехидно: А вчера тут была Аня с Алейниковым. Ну и ну. Как всё переменилось! Она весёлая. Имя бывшей жены всё же как-то затронуло меня. Я заглянул в зеркало стоявшее на подоконнике – баба, ну баба, подумал я о своём отражении. А вслух сказал – люблю смотреться в зеркала. Куда ни приду – сразу в зеркало! Ане передай, что она идиотка. Только ей не хватало связаться с Алейниковым, опять в больницу захотела. И Алейников человек без извилин, остановился ещё два года назад – так я сказал выходя в дверь. На улице сразу в глаза ударила церковь. Я завязал шнурок. Размалёваная церковь подумал я – а внутри огоньки. Должно быть, хорошо было утром с перепою до революции. Ощущение свежести и прощения. Религия входит в ощущение жизни. Мы лишены, и чувства неполные, и тут я опять покосился на церковные огоньки. И сразу переключился на ожидание троллейбуса, на то что джинсы я прострочил, зауживая их, не очень аккуратно и ровно и, может быть, это видно молодой женщине, которая смотрит сейчас на меня. Потом я пропускал женщин и детей. Рост 174 см, повторил я почему-то и уже увидел свою руку, которая отрывала билет, а мгновение спустя, уже стоя посередине троллейбуса, застёгивал свою курточку неудачливо. Будет ли тесно или освободится. Спустя время я сел. Я ехал. И вот уже иду и прохожу по Петровке и вхожу в загороженный Лихов переулок и под деревянный навес в деревянном коридоре, и вверх без лифта[207], не работает, мельком увидев у дома машину француженки, которая ищет снежного человека, потрепаный и неопрятный запорожец. Гоняет. Быстрей по лестницам обгоняя. Три звонка. Андзор, открывший дверь. Спасибо. Навстречу Дима с чаем. О какой красивый – это на меня и мою одежду. Федя, сидящая за швейной машинкой, и потом она мне достаёт деньги, даёт – 25 руб., только ненадолго. Нет-нет – мне на всякий случай – вдруг сегодня вечером мне отдадут не всё. Чай или кофе? Кофе. Пью кофе, намазываю маслом и джемом чёрствый хлеб. Всё как до появления Феди. Она мучается – встрачивает молнию в брюки Диме, а он ходит в чем-то широком и синем. Я мутно гляжу и говорю о Зайцевой, как она мне выпалила об Анне и Алейникове. Ну живёт с ним, а мне-то что. (Чуть блестит что-то внутри.) Боже мой – освоила возможность спать с ним. Можно и с ним – хотя Наташа говорила, что он здоров, груб и неинтересен. Смотря когда – хочу сказать я – здоровье тоже может нравиться.

Тут Федя говорит, Анна оставила записку – что она хочет у тебя забрать. Приходит Дима, ищет, находит я читаю: Федя, позвони Эдику, пусть он отдаст мне Письма Ван-Гога, Евангелие, Три товарища Ремарка, Аполлинера, Акутагаву и Такубоку и ещё альбом с фотографиями. И ещё Клее, половину книжек Ларса, цветок Яковлева, красный свитер, и тут я взрываюсь. А не пошла бы она…

Клее я подарил кому-то. Книжки Ларса тоже раздарил. Аполлинер, Акатугава и Такубоку – мои любимые книги. Альбом не отдам, потому что всё растеряет. На Яковлевский цветок потеряла права – так как он был нам подарен. А во мне осталось больше от семьи. Я живу любовью, а она опять погрузилась в грязь – отвяжись худая жисть, я тебя не знаю[208] – сказал я с хохотом и стал острословить и злословить по поводу требований этой женщины, которая больше 6 лет была моей женой. Говорят она красивая, хорошо выглядит. Когда Дима вёз её из больницы, старые блатные громилы и убийцы уступали ей место, конечно, седая здоровая баба, красивая, толстая, во вкусе. Димин сосед грузин тоже говорил: Ай, какая красивая женщина!

И пока я остроумничал и злословил, Федя разозлилась и ничего не понимая. Как ты можешь так хамски относиться к ней. Ей надо о ком-то заботиться, об Алейникове она заботится, оберегает, чтоб он не пил. А я подумал, если я в конце-концов не выдержу этой жизни (а что я не выдержу останется тайной), не выдержу и повешусь, эта женщина вряд ли что поймёт. Елена, тут я весь собрался в клубок – тоже не поймёт. Кто способен оценить другого? Нелепая глупая улыбка неба. Федя, Федя если я смеюсь – то вот Дима говорит – юмор висельника – правильно Дима, и Феде надо уходить, она надуто уходит. Как же – я хамски отношусь к Ане – везде ты и Дима говорите, что она сумасшетшая. А она лучше и интереснее женщины не видела. Я и Дима остаёмся. Бог с ней, с интересной женщиной. Лозин водил Марью Николавну к Стесину[209] – она была поражена, такой жуткой грязной постели ещё не было в мире. И мы заходили к Стесину и встретили виноватого Лозина с девкой, он выходил – с постельной рожей. А что Стесин, продолжает ругать меня и говорить обо мне гадости? Да, и даже это расширяется. И стихи, мол, ты плохие пишешь. О! говорю я! Вот до чего дошло! Зависник, какой завистник, и это мне. Чему же? Таланту? Да. И даже жизни. Масенька красивее всех – я взял то, что мне принадлежало, а они бездарности и девки у них мерзость. Даже женщины себе достать не могут. Безнадёжные бездари. Стесин говорит, что я высасываю людей, а потом выбрасываю их за ненужностью. А ведь верно, а как же ещё! Я не буду ничего говорить, звонить ему – говорить. Мама меня когда-то учила. Видишь дерутся дураки – не ввязывайся, обойди. Умнее всего не заговаривать с ними. Все беды причиняют мне друзья. Вот из-за масеньки, из-за неё неразумной, эти люди сумели замутить кое-какие мои дни. Два или три. Один я никогда не боюсь ничего. Я твёрд, силён, несгибаем. Как только появляется, что терять – сразу ужас сваливается. Так я говорил и размышлял. Стесин уедет в Израиль. Всё равно что уехать в Харьков, те же 2 млн жителей. Вот Гробман уже год там, а что что, покорил он мир, перевернул его, повлиял? Я пишу, и мне очень нервно, нервно, возбуждённо. Гробман провалился в Израиль, и не будет он первым художником, первым поэтом или вообще чем-то странным и значительным. И Стесин провалится в Израиль. Я и только я могу выжить как творческая личность – идти дальше, минуя узко-местные русские интересы, жить жизнью общечеловеческой. С презрением глядел на людей с газетой.

Тут пришёл Чиковани. Хирург собрался с Димой на теннис. И он примерял шорты,