Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

о Стесине, Андрее, об Эрнсте, о Смирнове, и мне противно, и Баху тоже противно. И они скоты, и Стесин скот, что так меня доводил тем, что хватал её. Да говорю я – я понимаю – она с 16 лет среди актёров, художников и привыкла вести себя с ними фамильярно. Ей я это прощаю – она такая. Но он скотина – зная что мне это больно – всё-таки хватает её. Муж её сидит и молчит – Вите это нормально. Мне же это боль и муки. Вот и Александр Сергеича так затравили – говорю я. Именно друзья. А зачем, зачем она так себя ведёт – говорит Бачурин. Мне известна твоя вражда к ней – говорю я – известна. Да я не скрываю, что она мне не нравится – говорит Бачурин. Это самое худшее, что могло с тобой случиться. Но тебе это написано на роду, что же делать. И все мы говорим, и мне впервые в жизни действительно так незащищённо так плохо. Все завистники тайные. Беспомощные свиньи! – ору я. Не могут себе найти женщины. Спят с дерьмом, с грязными девками. Они завидуют моей любви. Я сам, сам добыл себе такую любовь. Неизвестный – этот честолюбец высшей марки мало ему гигантомании, так ещё позавидовал, как же поэт приходил к нему с красивой, очень красивой женщиной, такая ему и не спал. Спал-то он с Фаридой или другой грязью. И сплетник болтает, что она ему звонит, она же не звонила никогда. Свиньи.

Но Бачурину нужно уходить, он уходит долго, но уходит, и вот мы остаёмся втроём. Я, Бахчанян и Чиковани…

21 сентября

Конечно я должен победить их всех. Победить тем, что резко выйти из их ряда и не принадлежать к ним больше никогда. Вперёд! Чего задерживаться. Нельзя задерживаться. Непризнанный поэт – единственная это роль. Или же одна из… в моей жизни.

23 сентября

Вечером после длинного дня во время которого 1) с 11.30 до 12.40 посещал в больнице соседа и 2) шил брюки с 13.10 до 18 ч. – вечером сегодняшего дня вот только что чистил грязный, доставшийся мне в наследство от предыдущих соседей чайник, чистил его солью, очень долго скрёб ножом и поливал горячей водой. Всё это происходило в ванной. Лилась вода, то я её выключал, горелку, то вновь включал. Соль ела пальцы – обтирать трудно – но я героически терпел и цель моя – чистый блестящий чайник, из которого я сейчас же немедленно выпью чаю – виделась мне эта бредовая цель вдали. Как хороша бесполезная работа – полная чепуха с этим чайником. Весь страдающий, полный намёков на смерть – день. Отчего же не намёки – ведь да – намёки. А масенька в то время как я в пустой квартире чистил чайник, она была где-то ужинала с мужем и толстым брюхатым Колей и его женой – Наташей. Масенька была где-то в ресторане. Она наряжена и очень красива. Ведь вчера она была такая красивая ночью, она была невероятно красивая – мы встретились в двенадцать на бульваре – она позвонила и я вышел, и она вышла с собачкой. Сколько дивных свиданий дала нам эта облезлая глупая собака!

Грустная мелодия сегодняшнего дня. Вот утро, не совсем утро, но что-то пол-десятого, и я встаю как вынимаюсь из приятной могилы. Я встаю, и вот я дочищаю последнюю жалкую картошку – уже даже не мою, а больного соседа – мягкую мелкую чепуховую картошку, и после этого прыгаю в день. Картошка варится, потом я варю себе две сардельки – и съедаю. И ещё к этому съедаю один помидор – из тех, что оставила вчера масенька. Вчера мы целый день, она пришла в час и я ещё ходил за пивом, а потом мы ели яишницу с колбасой и лежали. Ей было нельзя всего. Третий день этих женских выделений (подумать только – в этом масенька как и все женщины, удивительно).

Нет нет – всё ведь было не так. Масенька приехала на такси, а я только что вошёл из магазина. Вчера я только что вошёл из магазина, где раздражённо стоял в очереди за сардельками и купил ещё пол-кило колбасы. И тут позвонил Ян Сатуновский узнать, отдам ли я ему долг 25-го сентября.

Я ел колбасу и тут вошла масенька, а внизу стояло такси. Мы сели и поехали к её матери, которая меня ненавидит. Я любовник её любимой младшей дочери. Я сидел в машине. Масенька забрала какие-то вещи от матери и помидоры были в вещах.

Потом мы поехали к магазину Лейпциг[197], и там масенька купила что-то, чтоб сделать волосы светлее. Она была очень красивая в замшевом костюмчике, как мальчик, в своей ковбойской шляпке на ремешке и она уже давно не носит приклееных ресниц – масечка. Я опять сидел в такси. А к ней прицепились парни. Впрочем, они сразу отстали как только маська подошла к машине. И всё же они в машине немного ехали за нами и гудели. Уже в половине второго мы были у меня. Я сходил за пивом. Масенька сняв брюки осталась в черненьких колготках и белой кофточке и с интересом стала читать книгу старую и ободраную «Преступные типы в литературе и искусстве»[198]. Я же, как уже говорил, пошёл в магазин за пивом и купил 4 б. пива и ещё десяток яиц. Пришёл и сделал яишницу с колбасой. Мы стали есть – но масечка не хотела бросать книги, а я сказал поешь, потом почитаешь. Масенька еле бросила книгу, поела, а я разделся и улёгся с ней – я сказал – можно. Потом я попросил её снять кофточку. Она сняла но сказала: снимаю её просто так – потому что она колется. Я сказал «Конечно, я иначе и не думал». Потом я сказал – ну поговори со мной, хватит читать! Она читать перестала, я стал обнимать её, целовать и издавать звуки. А надо сказать, что я всегда издаю какие-то быстрые пролетающие усмешки, лёгкие стоны и всё это возле меня. Масенька, сказал я: давай чуть-чуть сверху, а туда не будем сильно, сказал я давай. И она уже не могла, она сняла колготки и трусики. А трусики у неё всегда маленькие-маленькие, еле прикрывают…

Мы с ней очень любили друг друга. В шесть часов ей надо было идти. И я пошёл её провожать. Масенька в синем замшевом костюмчике и в шляпке, погладила у подъезда кота. А хромой мужик заорал. Ведь ты же хорошая девчонка, а что на себя одела. Мужик такой был дурак. А был одет в синие очень узкие джинсы – их дала мне масечка, и я их ушил. (Мы спорили – но она влезла в них – просто носила, не ушивая.)

В фиолетовый свитер, который мне дал поносить Бах, и в курточку потёртую кожаную. Её я взял когда-то у