Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

в больницу. Провожать его пошли обе сестры и племянник с женой. Все одеты как на праздник. У него рак. Будут оперировать, может он уже и не вернётся. Исхудал. Две недели не спал, и не ел почти – рвало и болело. Вот и ещё кусок моей жизни обломлен.

____

Вечерняя соната. Весёлый смех. Я под впечатлением Тракля[190].

____

А я ещё дурак посоветовал ему не брать пиджак – изомнётся, мол, у них – всё, мол, хранят в мешках. Он так грустно посмотрел и пиджак не взял – а что ему пиджак. Кому достанется этот пиджак?

Вчера приехала жена из сумасшетшего дома из Долгопрудной. Всё пришлось переложить на плечи Димы Савицкого. Он и сам психопат – какой он был мрачный, ужасный, но поехал и привёз её из больницы. Сейчас она живёт у них на Лиховом переулке. Дима же уехал в Немчиновку к Фединым родителям. Я показываться бывшей жене не хочу – даже то, что я приду поговорить с ней она станет расценивать как надежду на возобновление совместной жизни.

Вчерашний день весь был дёрганый и нервный. Я звонил всем, хотел достать 5 р. – недостающие, чтоб отдать 15 р. (Анны это деньги) – Савицкому. Достал только у Баха. Потом нервно ждали Диму возле его дома целый час. Поезд сняли, и он приехал из Немчиновки на час позже[191]. Тут же он поехал на Савёловский вокзал, я проводил его до автобуса. Что я могу сделать – больше некому поехать – сам я не могу. Представляю, как он ругался на меня всю дорогу. Я издерганый и злой (ещё у Баха мы накачали себя обидами и злыми разговорами) – я издерганый и злой – пошёл всё-таки поесть с Бахом. Это уже было два часа – съели по шашлыку в «стекляшке».

Потом была духота. Пыльный проспект Мира. Нет, раньше на углу Цветного и Садовой мы встретили бывшую мою… эту самую Женю. 31 августа умер её отец – тот самый, что тогда помешал[192]. И таким образом всё забрал с собою.

Рядом с Женей стояла бывшая наша соседка Аллочка и бессмысленно улыбалась. А у неё застрелился муж, прошлое охватило меня. Я вспомнил сырую квартирку на Самотёке, танцы, глупые танцы под глупую музыку. Я жил там с… я хотел сказать с мамой. Нет я жил там с Аней. Да, иногда мы ходили к соседям за стеной – танцевать. И Бах тоже ходил. Аллочка вечно опаздывала с работы. Вечно ожидающий муж. Я не помню как его звали… вспомнил… Боря… Моя квартирка, висячий замок, дверь под деревом – открываешь коридорчик – едва пройдёшь, комнатка, туалет – все интересовались, как Аня входит в него – до того узкий – мыши – они не убегали от света – во дворе мастерская по ремонту чего не известно – так значит этот Боря… застрелился – чем же, где он взял то, чем стреляются? Да да, было в нём что-то такое. Нет это я теперь говорю – тогда бы не сказал.

Но свернём это отступление. И я сказал – Женя, теперь уже исчезло то, что мешало нам видеться. Мы могли бы… да-да сказала она. Мы придём – сказал Бах. Никогда – подумал я, зачем. Назад? В прошлое. Я ощущал себя старым. Мешковатый костюм (зато не трогают на улице), Витина рубашка в огурцах – грязные длинные волосы, два красноватых засохших прыщика на верхней губе. Бедное картошечное питание. Впрочем, я забыл про шашлык. Он был плохой и без гарнира.

Мы поехали в такой даже не жаре – духоте – мы пошли, я и он – Бах, пошли вверх по Садовой, мимо кинотеатра Форум, разговаривая об этих двух смертях, о которых только что узнали, и было душно мне в моём двубортном коричневом и очень я был вздёрнут. И ещё мы очень долго ждали автобуса. Но тут кто-то выходил из такси – мы сели и поехали в издательство «Мир», указывая дорогу. Там я увидел редактора Юру Максимова[193] и опять вспомнил о мёртвых – Максимов был редактором Соостера, и тут я вспомнил похороны Соостера – пока я говорил, Бах получил деньги. Выйдя из двора издательства мы повернули налево, а потом ещё налево, и тут Бах увидел знакомого писателя – Леона. А Леон на писателя не был похож. Это был небольшой рыжий еврей в синей рубашке. Такое вперчатление было, что он после страшного перепоя. А оказалось он читал всю ночь книгу Фитцджеральда Скотта «Ночь нежна» и стал горячо её предлагать. И тут же он пригласил нас к себе – он тут живёт – и оставил он своего спутника – юношу в кепке и в очках, повёл нас к себе. По дороге выяснилось, что он меня знает и у него даже есть мой телефон – и что позавчера он был на дне рождения у Ксаны – первой жены моего друга Бачурина[194] – и там же должен был быть я. Всё это неинтересно, но это так… Я перед вами как голый – сказал я.

Пришли мы, поднялись в лифте. Квартира – как номер в гостинице – комнатка. В соседней комнате кто-то в постели – читает. Принёс бальзам рижский. Выпили с кофе.

Я позвонил масеньке – еле дозвонился. Какая-то невнимательная. Я сказал, что позвоню ещё в 8 часов (она сказала что ей нужно кое-что сделать). Я себя подхлёстывал. На обоях глупые рисунки, как из Крокодила. Чепуха. Разговор о сатириках. Всё чепуха. Но вот наконец вышли. Так ещё он провожает, и у остановки долго. В комнате и на остановке разговор о том юноше, с которым мы его – Леона – встретили. Феноменально быстро продаёт газеты в переходе в метро, а вверху стоит его Волга – машина. И о том, что его обманули с продажей машины. Грузин обманул. И как он ездил в Тбилиси выручать свои деньги. Грузинские нравы. Ложь вперемешку с правдой. Восхищение простого еврея необычными нравами.

Наконец автобус. Едем мы к Бачурину. Я ему позвонил. И там же сидит Чиковани[195]. Автобус медленно так, медленно. Наконец Сретенские ворота. В пути переживания из-за духоты и мешковатости костюма. Всё раздражает, и всё время: «эти Стесины, Андреи, этот Эрнст Неизвестный, этот звонящий ей Смирнов. Чего им надо? Почему? И противно. Друзья, сволочи. Хоть в этом хотят победить меня, тут я беззащитен. Почему? Эрнст врёт, что она ему звонит, и что он бы не… впрочем, гады и всё! Мерзкие себялюбцы. Если он спит с ней – то почему я… Вот их неоконченная мысль». Я подогревал себя, подогревал, доехали – шли, пришли.

Бачурин, Чиковани и ещё актриса здоровая в кожаной юбке, и с нею режиссёр Гайдай что ли[196]. Какая-то знаменитость, но начинающего масштаба. Бачурин показывает им картины. Мы с презрением пьём чай в кухне. Мы не любим актёров и киношников. Они глупые и отстали от отсталого на 50 лет. Мы говорим обо мне, и