Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

что догорит свеча. Когда спали дети – было очень нудно, скушно и тошно, и холодно. Саша тоже после обеда спал. Зато потом на пластинке играли русские песни – успокоился бедный стрелок и про то как Стенька переряженный купцом, и Алена, которую он полюбил. Я шил и подпевал, и настроение пасмурности немного прошло. Сейчас догорает свеча, и я думаю, что все чаще по вечерам остаюсь дома. «Дома» – сказано пышно. Комнатку эту я снимаю за 30 р. в месяц, а сам я в Москве даже и не прописан – хотя живу в ней уже пять лет. Вышла луна, полная, в самом верхнем куске окна. Верхнем левом. Плохо без электричества, плохо без известности. Без денег. Без масеньки которая…

Ах если бы у меня была квартира. Масенька ушла бы ко мне и жила бы со мной. Ведь вчера ночью она сказала: «если б я могла лечь с тобой, взять твою руку – я бы заснула бы и вылечилась». Моя пушистая девочка – у неё всё такое узенькое, но она не худая – просто у неё такая кость.

Полная луна в тучах, осенний холод. Тридцать лет на душе как слагаемое, нет – спрягаемое. И холодная земля, в которой придётся лежать. Пью сладкий горячий чай, обгоняя мысли о пустом холодном пространстве. В кухне горит газ. Сосед худой был и чёрный в больнице. На моих глазах в этой кухне его съел рак в какие-то две недели. Бедный слесарь, и бедный я. С кем в этом году на октябрьские праздники я пойду по снегу до Кропоткинской а потом на Смоленскую площадь? С кем куплю два портвейна? С кем выпью…

Ничего нельзя устроить на земле. Только устроишь – распадается. Делится на части, и уже ничего нет. Свеча не помирает, но помрёт. Никого нет в доме – дед и бабка на даче – я один – горит газ на кухне – свету нет – потух свет в 9 ч. 15 минут вечера – сосед в больнице умирает от рака – всё недолговечно – и я испытываю тайное удовольствие от моих неудобств и несчастий. Масеньке говорил я – я к смерти равнодушен. А она говорит умрёт ваш сосед – напьёшься, плакать будешь. И точно – буду. Дни нашей жизни – вот какое название у пьесы Леонида Андреева – я её не видел пьесы этой – название вроде простое, но также и экзальтированное – дни нашей жизни! Нашей ведь неповторимой, по земле размазываемой, по кровати размазываемой жизни. Господи измены в ней. И сосед год ведь, больше, рядом ходил.

На улице будто бы светло, и как декорация выглядит улица, дом и луна. Висят цветы из бидона. Кровать наготове. Музыки в доме никакой. Приёмник не работает. – К тому же сейчас и свету нет. Я сосредоточился на этом – электрического свету нет. Нет свету. И что ты будешь делать – но его нет. Почему-то оказался кусок свечи, и уже горит второй час. Дотянуть бы до 11 часов, думаю уж я. Как мёд – так и ложкой. Нет нет. Весь мир в прохладе, и что мне даже масенька моя – когда мировая чепуха выпустила меня, и я, одинокое биологическое существо, до гадливости ощущаю осенний воздух – луну наверху, хотя и тронутую ботинками американских военнослужащих[204], но мне это что. Светящийся шар на месте – всё как надо. Старопоэтическая роль длится и продолжается. Стакан из-под чая. Ложка. Открытый перочинный ножик. Осколок зеркала. Негодная сейчас лампа настольная, мерзкого типа грибок, мятый бидончик с цветами, конверт, бумаги, моя рука – кисть и локоть – голый локоть. Всё это сон и непотребное шутовство природы.

В который раз говорил он – вы всё это отражаете – глаза. Сколько можно – банальная история. Ничего свежего – ещё один производитель словосочетаний. Конструкций из слов. Нет, прежде всего ещё один умелец. Гений видения и гений передачи другим. И вот мы выступаем – он выступает в роли Ах я не признан – и всё ему кажется гнилым. И Лермонтов гнилой как противостоящее ему свежее общество. Он также гнилой, не больше а также и всё гнилое. И даже тот кто понимает, что и Лермонтов гнилой, и светское общество неправо и гнилое – и этот понимающий – он тоже прогнил. Слишком было бы легко – его погубило светское общество. А причём тут собственно Лермонтов. Лермонтов – это одно из моих воплощений – прошлое моё воплощение. Широкий как дьявол, я вижу судьбу дуэли. И в кипящих губах Лермонтова дрожь Мартынова, а подумаешь! – совершается судьба и точка отсчёта – может быть и Мартынов. Но нет же, вот вам ваш Лермонтов, возьмите, возьмите. Вы правы, он главный. Он главное лицо! Тут я раздражится себе позволил, ибо знал какой Лермонтов злой, а Мартынов безобидный. И тут у меня зачесалась спина, и я воскликнул: «Необходимо наличие двух элементов – поэта и противоборствующей ему среды». Так я говорил, соглашаясь с порядком вещей, в котором сам был поэтом и нёс тяготы на себе. Они борятся против меня, и по логике, и по опыту прошлого, я должен умереть – но умирая всучить им свои пагубные слова идеи.

Они возьмут. И умирающий, умерший, побеждённый, я в то же время и победитель.

Я могу сколотить сто тысяч мнений разных людей об этой жизни. В сущности свеча умрёт, и не даст мне довести до конца. Она уже держится еле, и осталось недолго – вряд ли до 11 часов – остаётся 17 минут. Свету! Свету! – восклицаю я. Нет свету – махнём на свет, и будем засыпать – есть уж не стану – что за еда в темноте – кого и чего есть – ведь не видно, и не вкусно.

Бедные мои жалкие монологи. Разве высказать и разве понять. А если б я был блестящ, обеспечен, моя семья вокруг меня, утопая в большом, и в семье, и утопая, я пышно проводил бы вечер в приглашённых гостях, дал бы им пылкую беседу – масенька хозяйка – дома. Избавился бы я тогда от тоски сжимающей, и от памяти, которая даёт некоторые отрывки земной жизни очень символично и страшно глядя на будущее, желая его и намекая на.

Хорошая установка для музыки стоит как автомобиль. Масенька едет с ужина. Её муж ведёт мерседес осторожно[205]. Ночь. Дома. Светофоры. Холодок. Есть специальные автомобильные духи. В ближайшие 10 минут свеча не умрёт, а там я смогу лечь спать. 13 часов интенсивной жизни и работы – достаточно. Завтра поднимусь в 8 часов – и польётся мой новый день. Может быть придёт масенька, а нет – я остыну и поеду вечером к совсем не таким энергичным людям как я. Нет-нет, задача литературы не в этом. Какая задача – что за глупость. Чешется голова – ждёт постель. Ссохлись руки. Гляжу ладони – как много всего – как лихорадочно, что за испещрённая, измятая моя рука. Сейчас мне не гадают – я гляжу сам – и очень озадачен. Сколько линий! Этот