Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Стесина старой и огромной – и превратил её в маленькую и хорошенькую. Вот такие события вчерашнего дня. А главным, конечно, был туман, дурман и те 4,5 часа в постели. Только там и душа моя и тело соединяются с прелестной масечкой. И только это есть не потерянные мгновения моей жизни. Неужели в старости мы будем с недоумением говорить «А что это нас возбуждало?»

Конец вчерашнего дня – был такой – я поехал к Бачурину и отвёз ему в конвертике новый сборник стихов. На диване спал Чиковани. А ещё был безработный еврей Хлевнер[199]. Я пел украинские песни, дьявольски острил. По-домашнему острил. Как ты странно хихикаешь – сказал Бачурин. Потом когда мы пили чай и пришла Лена Качалаева[200] – я прочёл Оду Армии[201] и другие стихи, перемежая стихи восхищением и удалью. И выражение при чтении тоже было такое. Бачурин сказал, что за стихи мне можно всё простить, все мои я. Но под конец я замолк – потому что нервничал – звонил масеньке домой, как договорились – а было занято – наверное под трубку попал провод – я сам так делал специально, когда жил с ней во время отъезда мужа, чтоб не звонили всякие – и вот я разстроился. И поехал домой в одинадцатом часу. Чиковани остался в мастерской. А Бачурин и Хлевнер поехали. Я им дал по пятаку в метро, так как у них денег не было. И мы расстались.

И приехал я домой. И поджарил себе яишницу. И тут позвонила масенька, и я пошёл гулять с ней и собакой. Она была выпившая шампанского. Из-под шляпки смешно торчали волосики. Глаза блестели. Очень красивая. У Виктора сидят два какие-то мужика и ей надоело. Она – домой, и я – домой. Позвонила и говорит – спать хочу – я говорю – возьми, да и ложись. Она простилась, но полвторого позвонила ещё и сказала, что легла в кухне, а те обиделись и ушли. А чего ты должна сидеть, когда тебе это неинтересно. И тут я сказал ещё ей «А знаешь почему ты говоришь, что мы как дети? Потому что, если б я был старше тебя намного и любовь была бы трагическая, последняя, я целовал бы и любил тебя как старый мужик маленькую девочку со сладостью и болью. Или, если б ты была старше меня. Или, если бы мы оба были достаточно старые. А ведь тебе 22, а мне 29. У нас радостная любовь – несмотря ни на что – радостная и здоровая».

Тут неожиданно потух свет и я вышел в коридор, и в коридор вышли жильцы из другой квартиры – и женщины в халатах и парень какой-то, и это почему-то мне понравилось – вдруг я как бы стал не одинок. Света не было у них и наверху не было, и только на лестничной площадке был свет. Тут я зажёг остаток свечки – вряд ли его хватит больше чем на пол-часа.

Да, я ведь начал с сегодняшнего утра, но пришлось после перебрать весь вчерашний день, но вспомнил последние слова – ещё я съедаю один помидор из тех что оставила масенька. Так вот, утром я это съедаю, ещё принимаю душ, ещё подметаю комнату. В ней много волос – моих и её – мы расчёсываемся с ней часто, а вокруг волос на полу собирается пыль, и эту пыль я подметаю. И ещё я жду – сестра соседа обещала позвонить в 11 ч., когда они пойдут к соседу в больницу, пойду и я. День хороший. Я выхожу и жду их у подъезда. Они идут – она, её дочь и мальчик на руках у дочери. Перед этим пьяный парень подходит ко мне и просит 18 коп. Я не даю, и он уходит. Мы едем в автобусе 2 остановки и идём в больницу. Анатолий сидит во дворе, в беседке с мужиком такого же возраста. Мужик простой и хороший, в кепке. Добрая улыбка. Начинаем все разговаривать. И я среди них – длинноволосый, в очках. Странный человек, но тоже вроде свой. Ухожу я в 12.40 и иду сразу в метро – доезжаю до проспекта Маркса к Саше и Наташе, вверх пешком по Горького на Гнездниковский переулок – шить брюки – там я располагаюсь на большом столе и начинаю кроить. Накормленные дети 4-х и 3-х лет легли спать, но не спят, а шевелятся в своём углу за загородкой, шепчутся. Шью я до 17.30. Двигаю руками, перехожу с места на место и глажу, и опять сажусь за швейную машинку. Я спешу. Она должна позвонить, и мы могли бы провести вечер вместе. Под видом того что масенька идёт на чтение поэта Худякова[202]. Но, о разочарование, масенька звонит в 18 ч. и говорит, что она забыла – сегодня толстый Коля-француз и его жена Наташа пригласили её и мужа на ужин. Я еду домой – мне довольно тоскливо, я звоню туда и сюда – но никого нет, да и в последнее время мне редко кто нужен. Так я остаюсь дома и неожиданно начинаю чистить чайник. А он не чистился мной ни разу, да и предыдущими хозяевами, я думаю, не чистился тоже. Отполированый за час чайник (а крышку почистить забыл), этот чайник я ставлю на огонь, кипячу воду, завариваю соседовой заваркой и пью с сахаром, и пишу всё то, что я написал. Круг замкнулся, произошло только то, что могло произойти.

Света нет – свечи осталось 1 см. Я ещё могу поехать опять к Саше и Наташе – послушать стихи Димы, но я уже устал и верно не поеду. Времени половина десятого. Есть мне не очень хочется – я поел у Наташи, она дала мне грибной суп, голубцы и молоко. Я сыт, супу я не ел очень давно. И я его съев сыт.

Вечер, суббота. Мир не широк в моём сознании. Моя тень от свечки падает на стену. Голова покрывает всю стену. Кое-какие из астр в бидоне уже завяли и мне хочется спать. И не хочется перебарывать себя и вести дальнейшую жизнь.

А завтра нужно 1) в 10 ч. придёт забирать сегодня сшитые брюки некто Василий – которого я знать не знаю. Второе. Поехать к Зайцевой и забрать кое-что[203], две книги забрать стихов. Дальше поехать к Феде и взять в долг 25 руб. После этого приехать домой. И весь день до вечера, до 8 примерно, я свободен. Вечером же мне нужно ехать на Аэропорт, улица Усиевича, и в одном и том же доме взять наверху на 6-м этаже деньги за книжки, и на первом взять деньги за книжки. Вот всё, что нужно завтра сделать. А встать нужно не позже 8.30 утра, чтобы сделать петлю и пуговицу пришить к этим Васиным брюкам. Свечи осталось я думаю минут на 20.

Скоро придётся лечь спать, потому