Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

я незаконно, без милиции, живу. Довольно героев-убийц, и в то же время – довольно маленьких подчинившихся героев. Хватит их, и на сцену историческую выступаю я. Исключительное положение Гамлета не идёт ни в какое сравнение. Я выше – ибо восстал из самого мрака. Где-то я бродил до этой книги? И вот я весь перед вами.

Порочная и банальная практика должна быть пресечена. Довольно несчастных гениев, приехавших в Париж или Москву, работавших 10–15 лет и умерших в безвестности, чтобы потом имена воссияли на радость и бодрость, на подкрепление одинокому человеческому духу, и на грусть ему.

Приходи – дитя моё детское. Залезем с тобой в постель – выпьем вина – приходи же – так холодно сегодня.

Я даже одел ещё рубашку на себя. Приходи, тут стоит бутылка вчерашнего портвейна – я её так и не открыл. Мы можем и будем гладить друг друга долго долго. И в честь неудачников – тех, кто так и не нашёл друг друга, и в честь грустного будущего самих себя, в честь своей смерти…

Витя этот её Витя. Он художник, он работает давно, уже лет 20. Как, говорит, впрягся – так и работаю. Он зарабатывает хорошо[184].

Нет, любовь по ранжиру не для меня. Служба. Да как бы я смог любить!

____

Боб Кочайшвили – это человек во[185]!

Масенька, со стёртой пяточкой. В крови под чёрными колготками, длинненькая узенькая в сине-сиреневой юбочке и сиреневом свитере.

8 сентября

Это он – который собираясь в гости к любимой. В гости к ней, думает – хорошо бы когда-нибудь не придти. Бросить всё-всё, и не придти туда к любимой, и никуда не придти – исчезнуть. К другу Диме позвонит – не знает друг Дима, где я. К другу Вагричу позвонит любимая – не знает друг Вагрич где я, и нигде нет. И тут она заплачет и закричит. А я, тайком где-то живя, ни с кем не связан – один – погляжу, понаблюдаю как она будет себя вести – любимая моя. Нет-нет – я не объявлюсь потом – нет. Я исчезну совсем.

О боже, если б иметь такую силу. Силу выйти однажды из дому и, минуя знакомых, идти и идти, покинуть пределы Москвы и дальше питаясь как бог знает, а если в милицию – так и то хорошо – всё крыша над головой – и в овин хорошо – попросить хлеба тоже, а нет, что-то сделать, а не дадут – лечь посреди села или дороги и взмолиться – люди русские, пожрать-то дайте. Всегда о вас хорошо думал и сам безумец русский. Думаешь, не проймёт их – проймёт.

Силы бы только бросить всё. Нет, кажется на эту судьбу – судьбу Александра Добролюбова и Николая Успенского – я не смогу найти сил. Ибо другой я, другое во мне. Не мельче я – нет. Другое во мне.

Я работал над романом – было громко сказано. Работал? Нет-нет. Я спал с женщиной. Я любил женщину. Масеньку я любил, я боялся её потерять. Ты обладал странным свойством, он обладал таким свойством – ему всегда было мало. Он не был спокоен даже после бурной и долгой любви в постели. Боже мой, он не был удовлетворён и спокоен, он хотел и желал.

Ай всё это так, но неужели существуют разные правды для всех? Вот, к примеру, сегодняшний вечер: чтобы продолжить видеть меня, она пригласила меня к себе – а там, там я сидел у неё, она пробовала сочинять детские стихи – а в другой комнате Виктор вёл глупый спор с Пудовым, который Пудов есть доморощеный философ, а Виктор есть философ, и занимались они чепухой оттуда доносились напыщенные открывки. В то время как вы – герой этой книги, и она – вы целовали и гладили украдкой друг друга, и она даже гладила твои половые органы из озорства а ты – её. Но потом она опять серьёзно пыталась сочинять детские стихотворения, но ничего не выходило. Ещё бы, ведь она провела день у тебя, и вы занимались любовью, и она устала.

Ну вот – а потом появился зачем-то твой друг Андрюша. Чёрт его знает, повсюду суёт свой нос. Позвонил он неожиданно. Ты же едва поздоровался, сделал грустное лицо и смотрел в сторону. Тебе не понравилось, что твои друзья влезли в друзья к Еленочке твоей любимой единственной, пока тебя не было за 23 дня, с 4-го по 27-е в июле. Какого чёрта, что за фамильярность думал ты. Андрюша ушёл в комнату к Виктору. Облезлая собака ходила рядом – от неё воняло ихтиолкой и псиной[186]. Иногда она приносила тенисный мяч и клала его. Лена брала и бросала мяч к балкону. Облезлая экземная собака находила мяч и несла его Еленочке. А ты уговорил милую, ты уговорил милую, и она перестала пытаться сочинять эти стихи – зачем они сейчас. Ведь не ты, ни я ничего не можем сообразить.

Потом звонил поэт Генрих, хороший толстый Генрих и хотел приехать, и Виктор сказал, что Лимонов тут, и Герних не приехал. Он хотел быть один здесь и целовать ручки, и говорить, и делать вид, что он француз и дон-жуан, и он действительно и француз, и дон-жуан, и поэт, и ещё какой поэт, но наверное, мало быть французом и дон-жуаном и стареющим поэтом. А может даже и не нужно быть французом, дон-жуаном и стареющим поэтом.

Главное какой-то стороной примыкать к женщинам. Это всегда сладостно и женщины понимающие понимают. Я не из мира мужчин. Нет-нет, имею смелость сказать, что я из мира редких женщин.

Ах ну ладно я отвлёкся. А дальше приехал Лева Збарский, и приехал Алик Григорович[187], и приехала с ними какая-то чёрная полячка. Я и полячка молчали. Я давно уже научился молчать у женщин. Хорошо молчать и слушать

Виктор проводив тех своих гостей вошёл и стал рассказывать, он говорил о документальном фильме английском, о том как акулы съели китёнка, о том как черепахи откладывают яйца, и кто из них, редко кто из них успевает до отлива вернуться в море, и как аборигенские дети катаются на акулах. Потом он прочёл из энциклопедии о мумифицировании, как оно производится, в сосуды накачивается формалин и сходным способом профессорами Воробьёвым и Збарским была произведена мумификация Ленина[188]. Сходным – засмеялись все – наверно не 20% а 21%. Вот знаешь эту тайну – тебя и не выпускают – говорили Збарскому, тот слегка улыбался. Его не выпускали в Израиль, а заявление он подал ещё весной. Вот как. Потом Григорович говорил о Никогасяне[189], о том какой он жадный, как он жалел телятину, купил много, а пожарил чуть-чуть, говорил хватит. И вспомнил другой раз, когда Никогасян пригласил их ужинать и поделил им свой ужин – кому кусочек сардельки, кому чего. Когда я уходил разговор