Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

О проклятое честолюбие, или что же это такое! О проклятое – заставившее меня писать, работать, написать стихи и поэмы, стать поэтом. Разглядывать себя – поэта со стороны. Что делать мне! Не разрешить мне моих противоречий иначе как смертью, смертью. А это так гнусно – неубранный труп на шнуре от электролампы. Вопьётся. Распухну. Вскроют комнату. Буду некрасивым – это неприятно.

Но пропадите вы со своими Ливанами, но будьте вы… Ни в грош я не ставлю ваши тряпки[171]. Всё, всё, всё… Заплакать невозможно. Успокойся, неврастеник, и уйди в разврат. Спи с кем хочешь. Никого не добивайся и вытворяй какие-нибудь штуки. Уж с ними-то ты всегда будешь мужчиной. Но ты же знаешь что всё ложь – что в разврате нет разврата. Что есть плохо мытые случайные женщины, и что безо всякого молебна ты отнесёшься к их телу, что тебя раздражает мускулистость всего этого, и ни одной ты не пожелаешь, и всё равно тебе, даже похоти не удовлетворишь. Некуда идти, плохо, грязно. И у каждой – как и у неё – есть своё чудовище – то, с которым она или спит, или спала, или готовиться спать. Извини, меня ждёт Игорь – ну иди. Ты думаешь мне хорошо было с тобой – нет.

Тело моё бедное озябшее – как я тебя унижал, давая им, им. Они исследовали его, лазили по нему, восхищались.

Возьми меня миленькая – прошу я с ужасом, возьми меня голого, возьми, ведь мы сегодня целовались, так и ползали и любились, как говорят на Украине Благословенной, где рос я как Савенко – ничего от неё не вынес – и нелепая фамилия давно упала, и знать я тебя не знаю. Любились ведь мы с тобой под волосами. Возьми меня – я боюсь.

Не могу я разыгрывать взрослую мерзкую комедию. Не могу, не люблю я вещей, штук, предметов. Что есть – что нету. Люблю тебя только. Трусики черненькие твои люблю, ножечки милые. И более вниз к прошлым царствам опускается мой взор, и в близость с тобой я вношу пещерное молчание. Ты мой враг, несчастное болезненное тело – и этот предмет, и я с ним, и ты. Но ничего, а сегодня я почти ничего не мог – но мне было хорошо, и ведь тебе тоже было хорошо, что я пристаю к тебе, что я придираюсь. Разве мне хочется это всё разрушить. Я люблю тебя. Вам нужно искать квартиру. Она будет вдали от меня, и я помру от этого. Ведь ты приучила меня к себе.

Что я делаю здесь – о стены, почему вы жёлтые? Неработающий холодильник, круглый стол, на нём я пишу. А кто я – вот два серебряные колечка на руках. Второй час ночи. Многие спят.

Я не дам, не дам себе отдыха. Все свои банальности, глупости я напишу. Пусть я умру вообще скоро или к утру, и пусть непроглядная тьма до шести, до семи, до восьми часов, пусть.

Бороться, говорят. За что? Про что? За опубликование стихов. Но ведь я написал их – вон их сколько, куда их девать, и что в них видно. Не нужны они среднему человеку. Да, не мне об этом судить – может я ошибаюсь, может они нужны. Но я не хочу бороться. Мне противно бороться. И если уж я родился на свет – что делать а – родился и могу я хотеть только одного – лежать с нею до безумия в постели, лежать и всё. Могу я не хотеть думать, где буду брать хлеб, где деньги, пищу? Могу. А мне в этой крайности отказано. А меня в эту крайность не пускает милая моя своя. А я родился на свет и хочу только этого. Книги – чепуха, слава – чепуха – всё, чтобы бросить ей под ноги. Пусть меня не убеждают, что она практическая, что не желает уходить от богатого мужа. Да и вообще в 17 лет могла выйти за 40-летнего мужика. А я знать этого не хочу. Для меня она другая, она милая моя, любовь моя, ножки у неё в том месте нежные, и так она тянется как кошка, и опять трусики у неё кружевные чёрные. Пусть похотью, пусть чем угодно, но люблю её. И всегда всегда. Пусть видят, что есть на земле любовь. Вопреки этим мерзким немощным круглоголовым режиссёрам, интеллигентам, сволочи, есть на земле любовь и пусть она не уходит ко мне, пусть она считает так и так. Я люблю её – это моя женщина. И я отомщу ей только тем, что вечно буду любить её – живой и мёртвый. Везде буду любить. И на том свете, и в общей яме для бедных, и в морге для неопознанных буду любить Леночку мою – девочку, а не жену художника. Девочка к тебе пришёл я – принц. Но я не принёс тебе подарков.

А мы так безумно обнимались, так нежно относились друг к другу. И я купил ей шампанского. А она принесла бутылку портвейна – ничего больше не было. А мы выпили шампанское только.

Никогда меня не интересовало что у кого есть. А тут ведь она у другого, мне-то кажется совершенно недостойного. Этот клубок отношений, и ещё сегодня я ревновал её к Стесину – этот человек[172]. Впрочем чёрт с ним – он был моим другом, а нынче он мне надоел – много орёт и это его специальность – а ещё он уезжает в Израиль и пусть катится. В моё отсутствие она часто ходила к нему убивать время. И сегодня, чтобы ещё раз вечером увидеть меня, она сказала что едет с мужем к Стесину. Я взорвался и говорил по телефону, что нет, и ей не разрешаю, но она уговорила, я ведь с ним недавно в ссоре. Он позвонил – я поехал. Там было много. Отвратительный розовый толстый Смирнов, безмолвные супруги Бородины, (кажется?) Маша, Андрей, Дима, некая Лиза из Ленинграда. И Лёня Чаплин – полубезумный еврейский юноша-прожектёр[173].

Потом появились и супруги, Лена и Витя.

Постепенно я злился на вольное обращение Стесина с нею. А она подсаживалась и говорила мне, что любит меня. А я злился очень – я понимаю, она со многими так – и из числа её друзей – мне же – я боюсь когда прикасаются к моей коже – мне это было тяжело и неприятно – тем более такая патологическая личность как Стесин – может быть он потом занимается онанизмом. Вообщем крайне неприятно. Но к концу вечера я сидел на полу на корточках в белых брюках и крашеной зелёной маечке и курил – и к концу вечера я стал тише. Она смотрела линии на моей ладони – и когда все уходили – ушёл и я. Виктор