Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Ну я пошёл нажарил варёной картошки, антрекот разогрел и поставил рядом банку с кабачковой икрой овощной. Всё это на кухнном столе, на грязной длинной общей клеёнке. И ем. Тут только что входит сосед – он на больничном и ходил проверяться – желудок у него болит ужасно. 1-го, говорит, глотать кишку. Что, говорит, они врачи не знают. Давай, говорит, выпьем, он с солью, мол, выпьет, и может там всё это перекрутит, прополоскает – а коли нет – так помру. И он пошёл в магазин – и говорит, ты подожди, не ешь – ну я жду и вот это записываю. Как бы – думаю я – мне бы не одуреть. Напиться смешно с пол. бутылки, но вот если она не сможет придти – тогда опущусь в ужас, и это выпивание усугубит опускание в ужас. Вот как я сижу и боюсь, потому что когда я несчастлив, выпивание подхлёстывает это несчастье. А с другой стороны думаю – ах может я от водки стану получше – нервы успокоятся, сядут на место – любить масеньку стану как придёт, ни на что внимания не обращая – любя. Вот сижу я и коротаю время.

Видите к чему свелась моя жизнь – к масеньке милой, к тому, что пишу о ней и о себе, и к тому, что питаюсь по просто-человечески. И любовь. И всё. К этому свелись мои поступки. И это тот, который только вчера произносил речи о мире, правительствах и других больших вещах. И всё же я больше мира, правительств и всего иного. Больше, больше.

Теперь я уже знаю что не брошу писать дальше. Ведь уже многое есть. Мой силуэт уже появился в мире слов, и этому силуэту скоро будет дана определённость. Ведь он выявится в том что я рассказываю. Вся жизнь – внутренний монолог. Представьте, что я говорю это про себя. А так и есть.

Вчерашние прикасания меня к ней были замученные и неудобные. Переход от существования без неё к ней был очень быстрый. Я целовал её безалаберно, то в плечо, то в грудь, она ждала когда же возбудится он! – а я не мог – она тяжело дышала – а я был туп, ощущал себя холодной интеллектуальной дубиной, такое послушное отказало мне. Впрочем разве это впервые – ведь было уже – а? Нервность моментов я никак не мог одолеть. И тогда, когда сходился с ней медленно кругами с жутким чувством, там была борьба ужасная – или я буду я с ней спать, или я урод, или я калека и нет мне места на земле. Я каждый вечер хотел умереть. Да я понимал что именно так – или я калека, или я человек и мужчина, и поэт, и всё сразу. Как она выдержала! Она даже смеялась. Где-то в разговоре она сказала, я не боюсь, что он будет спать с другой. Ну как это больно. А тогда в ту ночь, это было первый раз – уехал муж, он уехал, и я пришёл вечером с ней – опять была сестра – вечно она тут – была сестра, и я пришёл к ней вечером.

____

Это Вы меня создали. Меня – нет. Я – миф, а создали меня вы. Она – Елена – ей нужен был возлюбленный, которого бы она не боялась – и пожалуйста я. Вы – которым нужен поэт. Вы создали меня тоже. И вот я есть – и тут вы.

____

Садись и работай, негодяй. Работай, паршивая свинья, ты израсходовал сегодня деньги, те, которые ты должен был отдать Сатуновскому. Ведь он дал их тебе – старый еврейский Ян – предложил сам. Так отдай же ему его деньги. Но хотя бы садись и работай, свинья – хотя бы раз в жизни – сейчас ты очень возбуждён. Так воспользуйся этим – произнеси что-нибудь гневное. Работай, скотина, вспоминай весь сегодняшний день и трудись, потом будут говорить что книга написана неровно. Да – с большим или меньшим интересом. Как так можно довести себя до такого? Довести и не выйти из этого – тебе кружевные трусики на ней – чёрные весь мир затмили. Погляди, что происходит – там голодают в той стране, тут гибнут рядом. Да и сам ты, поэт, гибнешь. А мне всё равно, мне трусики и ножки, и всё это прыгающее, дрожащее там у неё, и липкое горячее дороже. Я умру, умру, я не могу так больше. И уйти не могу – гордость перед жизнью – кто же я буду, если уйду. Забудься – так много простых хороших девушек. Где много, и зачем мне простые. Я только её люблю, обожаю. Ну почему бы ей не жить со мною вместе.

Да но ведь у тебя негде жить – дома у тебя нет – денег у тебя нет, прописки (!) нет, ничего у тебя нет. Есть талант но кто, боже, ещё проставит печать на твой талант? Кто возьмёт на себя смелость?

Но она бы могла жить со мной, ведь я люблю её потрясённо и навеки. Это страсть неземная, страшная, я такой никогда не встречал – не увижу, не встречу. Ведь ей 22 года, она будет, что в 30 лет уже ужасно жить женщине красивой, уже ужасно. Она будет помнить себя ту. Девочка – ушла бы ты ко мне и прожила со мной эти годы в любви. Мы бы не были бедные, нет, не были бы. А то как же ты без любви, с ним, ну ты его уважаешь, ну он к тебе хорошо. Но без любви. Сейчас я с тобой, а я уйду, вдруг со мной случится что-то, вдруг я не выдержу всего этого ужаса. Не выдержу с утра ждать твоего телеф. звонка, заниматься чем-нибудь, а ждать исступлённо, потом ждать второго и третьего и, наконец, прихода или неприхода.

Он был несчастен. Я был бедный глупый, одетый в полосатю рубашку, чёрные брюки, чёрный плащ – причёсанный на пробор. Сидел в вино-автомате и подошла тогда та, не эта женщина[169], смеющаяся весёлая (сейчас она плачет и совсем сумасшетшая), и попросила у меня денег. Я отдал, и тогда началась та история. Меня никто не любил, никто не желал понимать и не мог. Я был одинокий самолюбивый злой. А мне открыли, что я красивый, юный, что можно мной восхищаться, разглядывать меня и вообще как-то меня такого одинокого использовать в жизни. Вначале для того чтобы доставить приятное изверившейся и давно на всё плюнувшей еврейской женщине 27 лет, а потом она любила меня, и я был нужен ей, со всеми прошлыми катастрофами, ужасами было покончено. Я забыл. Я был нужен. Я…

Господи. И люди вокруг меня эти нищие, такие что я имел больше денег – я – неимеющий их и сейчас. Всё пролетело, как они меня полюбили, я был Эд, я был юноша, из которого может быть