Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

куда я ездил три раза. У нас образовалась с ней детская любовь, впрочем с очень большим сексуальным интересом, что придавало ей особую прелесть. Мы гуляли, я, она и собака, в большом аэродромном поле за забором, там никого не было, траву наклонял ветер. Я излагаю это таким спокойным тоном, но я был весь напряжён. Муж её работал, а мы гуляли и ещё она обнимала меня в пыльной комнате на бабушкиных креслах наверху, на нежилом втором этаже. И ещё от озорства кричала вниз Виктору: «Вить, зачем Эдик приезжает к нам?»

Тот, очевидно, не принимал, конечно не принимал, всерьёз ухаживаний за его женой полу-мальчишки поэта, и усмехаясь что-то говорил. Ну да, я тогда делал глупости, а мне прощали, она и он – никто не знал, куда это заведёт. Влюблён и влюблён – сидели в саду, она лежала на раскладной кровати, и сочиняли стихи для её детской книжки, и для журнала детского. Он – муж за это давал нам бутылку шампанского и другую выпивку.

Этакие два друга в модном стиле теперешнего времени. Она в коротком платьице, длинная, но уже дама, уже четыре года жена, 21-летняя жена 45-летнего человека, у неё из-под платьица выглядывали трусики, мы целовались, я – мучился, мальчик в очках. Никто, даже я сам забывал что я не мальчик в очках, не только довольно нелепый поэт, но и неукротимый дух. В прежние времена достаточно было проявлений такого типа людей, да и сейчас, вы видите, не заглохли, и кроме того, я был пристальный жёсткий мыслитель.

Он уезжал играть в преферанс в соседний дачный посёлок. Он садился в машину – я закрывал за ним ворота – он не сомневался в себе – он не боялся мальчишки поэта. Как он мог не бояться таланта, а! Они – он и она – знали что-то взрослое и тайное, чего я не знал, хотя мне было уже 28 лет. Я не знаю и сейчас, хотя это взрослое и тайное между ними я разрушил – разрушил не зная.

Она ложилась в постель, там была такая голубая рубашечка – мы пили и я сидел на стуле, а она звала манила к себе, я садился, и она валила меня на себя безнаказанно и уже бесстрашно, ничего мол не произойдёт. У меня же порой подымался настоящий низменный этот предмет и как мне хотелось! Но чаще как ни странно нет. Все мои силы и мысли были направлены на то, чтоб сделать это, влезть к ней – но всё разрушалось чрезмерным этим процессом. Много думал – не мог сделать. И последняя мысль вообще убивала меня – не смогу всё равно, думал я. Потом я шёл спать, сколько борений, и несчастно на своей терассе заснуть не мог. И мне всё казалось, и даже я был уверен, что она любит меня. Я боялся что наскучу ей таким своим поведением. Этого я боялся и дополнительные мучения, но я был согласен на всё, тогда я не спрашивал, один я у неё вот такой, или есть ещё и с теми она спит. Я был готов быть для неё любым – любовником на минуту, на день, как угодно. Был готов, но не мог – я далёк от того чтобы глупо врать и говорить, что меня удерживало желание завоевать её душу, или дальновидные соображения. Чепуха, мне хотелось лечь на неё, обхватить эти плечики, раздвинуть эти юные коленки, эти ножки, отданные старому мужику, а до этого кому ещё, и воткнуть в это лживое место мою честь, мою гордость, моё мужское достоинство (какая чепуха, но приходится пользоваться этими словами), измять её, истоптать, но я не мог. Я думаю и смертью меня бы не могли загнать на это до того красивое тело.

И мы поневоле были детьми. Я забрасывал, нет она первая, мне ягоды рябины за рубашку – а я ей. А рукой вытряхивая ягоды, потом я залез ей под платье сзади, ощутил шёлковые трусики – равзе она меня оттолкнула.

Ходили гулять в парк и лежали под сосной. Я снимал очки, и целовались, и я там боялся момента, когда она начнёт млеть. Тут я не знал, что делать, это было адское унижение. Ну ладно бы я знал, что я импотент, слабое существо, но нет, я же был страстный человек, умевший с другими до этого делать это много, очень много. По ночам мне снились эротические монгольские девочки. Просыпался я от блаженства, из меня самопроизвольно истекало семя, так я жил, дорогой читатель. Монгольские девочки по ночам и под солнцем прогулки с нею и собакой, прогулки по полю, лежание в поле сплетясь. А ещё она говорила, что ей со мною хорошо. Да, верно, так и было, может быть не было у неё этого. А сейчас есть. Да и у меня не было таких отношений с девочкой. Никогда и ни с кем я не гулял в поле просто так. И хоть поневоле мы были детьми, но разве можно всё время думать об этом – о том как нам соединиться. Я забывал, и тогда это было совсем чисто – я, она и собака лежали клубком в траве под солнцем в большом поле. Высокие мачты, электромачты гудели своими распорками и стальными тросами. Ей было скушно, а я был потому с ней, что меня заставляли свыше. Заставляли тем – что быть с ней казалось мне единственным моим делом.

Один раз я всё же вырвался там на даче от неё на два часа или больше. Она устала, но не хотела, чтоб я ушёл, и потому легла спать, и приказала, чтоб не уезжал. Я был рад, ибо устал. Я пошёл на станцию и позвонил своему другу, и он сказал мне о смерти такого человека Володи Квятковского, это сын составителя поэт[163]. словаря. Ему было за 30, болел он эпилепсией и умер один, ударившись головой во время припадка. Я с ним близок не был, и познакомились случайно и недавно, но среди обнажённых чувств я своих тогда пребывал, и стало мне всё тогда ясно в жизни, и хотел я быть и человеком добрым. Пошёл купил в промаге бутылку портвейна и колбасы купил, и батон. Пришёл я назад на это аэродромное поле, сел посреди сырой после дождя травы, вышло солнце, и стал я отмеривая в бутыли вино пить, произнося тосты за умерших довольно близких мне людей. Были тосты очень искренни, и говорил я, что сам, мол, умру, и им, ушедшим, вперёд говорил: нет уж вас на милой земле. Выпил я за Витю Проуторова, тот сидел со мной на одной парте[164]. За Юло Соостера – художника, странно повлиявшего на мою жизнь[165]