Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Кто кто может быть герой? Тщетно искать его. Никто, только я. Указывать мне, остерегать меня бесполезно. Я совершенно ошалел и сорвался с цепи давно. В том смысле, что решаю сам. Хорошее мне и плохое выбираю сам. И мне опасно, а я не боюсь и горд.

Черти что – гремит гром. Мокро, а под фонарём туман. Гроза, пьяный хохот. Гул и обрывки песен, и ещё едет к безумцу друг его Дима[159]. Итак, земная жизнь – земная жизнь – половина десятого вечера.

Да – моя маленькая мисс – элемент издёрганности всё же существует во мне. И конечно любой серьёзно скажет: слишком легко молодой человек идёте. И действительно, и да, на всё один крик: Долой! Долой форму романа, ведь не Иван Иваныча какого-то хочу я вам донести. Себя. Но нужно аккуратно, говорят мне: через человека в сером костюме, седого пожилого, некие пассы вокруг… не сразу, не в лоб, а с уверточками, с отвлечениями, будто не это вам главное, а подсовывать свои воззрения сбоку. Ну уж нет. Как же я опошлю себя, если часть засуну в плюгавого какого профессора и заставлю его через красненький рот и губы говорить моё родное, кровное. Или может быть мне вымыслить поэта?

Пара страниц отсутствует.

Всякий становится на своё место. Великий занимает великое место.

Пятнадцать отрицательных записей в блокноте, пятнадцать, или сколько, отрицательных суждений о мире истинных революционеров и человеков, раз два, три и чуть ещё. Всё иное – слабость, эпигонство, общий поток моды и другое. Всё-таки да здравствует великий и хрупкий индивидуализм, а не толстожопое шипение толпы. Свой секс – любовь, треплемая порывами истерики и безумия – у меня свой, и никакой свальный грех меня в этом не убедит и не заменит мне моего индивидуально-трусливого, сладостного и щекотного отдавания себя этой безжизненной идиотке.

Человек – есть собрание состояний, коллекция состояний. Попытайтесь вспомнив об опреденном человеке – у вас внутри будут нанизаны как бы кинокадры с присутствием этого человека, наиболее вам запомнившиеся – это те состояния.

Плетись зигзагами, моя речь, – возбуждай сама себя, наполняй оглашённый глупый мир, у которого нет времени оглянуться и подумать. Маленькие художники, маленькие поэты – никто не подымает тяжести, никто даже не создал русского героя. У такого народа нет героя Ведь к этим людям принадлежу я – значит они очень значительны и ой йой-йой – какой народ. Я слышал, мне говорили бывавшие в Польше, что к русским они, поляки относятся без интереса, предпочитая оживляться при виде американцев и федеративных немцев. Маленькие нации обречены – мне с моей счастливой судьбой высшие силы, мои покровители определили родиться в большом народе в великом языке. В частности, я очень традиционный и продолжая дальше, я почти голый герой уже кого, уже почти Достоевского.

Я принимал участие в пиршествах неудачников, они происходили в квартире – пилась водка, были молодые люди и были котлеты, приготовленные на кухне, – пилось, автоматически, продукция винно-водочных заводов. Предусмотрительность хозяина: до закрытия магазина собрать деньги опять со всех – кто сколько может – и купить ещё раз водку. Поэт (поэт с 16 лет, в свои 25 обладал кругом ценителей его очень красивой, бесполезной, лишённой логических связей поэзии. Находился уже в состоянии распада. Пьянел, читал, прерывал. Вы не понимаете – швырял тетрадь в угол. Два – самые близкие подымали, подносили вновь и выпрашивали чтения. Уже одутловат, и поскольку речь идёт о непризнанном «левом» поэте, поскольку его не печатают – то это всё больше увязание в личных связях – в любовях и ревностях, приходах-уходах жены и возникающих любовниц. А тем более мало устойчивости против мира. Скатывается в попрошайничество. Дакого усилия, сбросить и надеть новое – не может совершить, и так живёт, не гибнет – но погиб. Кто почитал его, уже от него отвернулся, нашёл других таких же – но моложе – или других – но энергичней. Выжили после определённого возраста немногие – трудно заниматься искусством в России, надо глядеть правде в глаза – тут требуются сверхсилы, чтобы преодолеть, победить то, что тебя не печатают и не будут печатать (или же мелкую часть напечатают), что наиболее радикальные твои творения не увидят света. А в нынешней ситуации и там – те кто выставляет себя друзьями русской литературы – по-настоящему ею не интересуются, они изучают позавчерашний день Литературы русской, пишут диссертации по Мандельштаму и Платонову или охотятся за псевдолитературой, за «клубничкой». Клубничка – это произведения где «бичуется» советский строй. Я не скажу что это подлость со стороны этих литераторов (иногда может быть подлость) Скорее это вопиющее непонимание – кстати очень широко распространённое непонимание окружающего. Почему и как можно согласиться отвергать существующее, навешивать ему ярлык мрачного и низкого, или же абсурдного. Страна вокруг нас образовалась задолго до появления нас в этом мире. Я не могу сопоставить то что происходит здесь в моей стране с чем-то другим. Быта и жизни других стран я не видел. Высшие силы предоставили мне появиться здесь – здесь арена моей жизни деятельности и я люблю эту страну как то место, где помещается моё тело. Другой я не мыслю, начинать жить в другом мире просто не желаю – я буду там чужой по тем маленьким таинственным уголкам психики и способов соединения с людьми, которые постигают с кровью и с малого младенческого возраста.

Тех западных или восточных людей я не осуждаю за их либо жёсткость в лицах, либо лицемерие как мне кажется, либо напротив детскую простоту.

Я не буду знать какую-либо другую страну так как свою, и уголки моей речи, моего слова – недоступные, положим, американцу.

Я не считаю всё вокруг хорошим или всё вокруг в стране – плохим, но это данность, в ней нужно жить. В ней будет оставлено моё имя. В ней останусь я как символ и тип русского человека.

Так вот. Государство, как бы там ни было, есть совокупность граждан. А гражданин уже тот, кто выполняет в этом государстве некую службу (работу). Из этих служб и работ складывается функционирование ежедневное, ежечасное всего нашего государства. Я встречал очень многих людей которые хаяли всё вокруг себя (разумеется, в частном разговоре). Пожалуй им был ненавистен даже воздух России социалистической. При какой они России хотели бы жить – они, я думаю, чётко этого не знали. В одних бушевала тоска по какому-то старому дореволюционному времени (хотя откуда они знали, как и каким способом они существовали бы там более устроено (литераторы – печатались? художники – выставлялись?)). Ещё неизвестно, кем бы они были тогда – выходцы из деревень и из евреев. Да и вообще, как глупо говорить о том что бы было если бы… и при этом возвращаться на