Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

высказываюсь по поводу стариков иронизирующих моё прохождение в парке: «просрали своё время». Это просторечие я где-то слышал и применяю его очень часто, лучше не придумаешь. Приходится признать что отличие меж ними и мной – я качественно более высший, отмеченный судьбой и пр. ибо я не не удовлетворился простейшими жизненными манипуляциями, а пошёл дальше: чувствовал сильнее все моменты жизни ел её – смаковал и зафиксировал. Раз он зафиксировал – значит он есть (ведь фиксирует кто-то, изображает кто-то), значит я есть, имя есть. Вот земное предназначение.

В дальнейшем, чтобы быть более злым, эмоциональным и орать, кричать, визжать – очевидно придётся что-то пить. Другого способа повысить нет, или возбуждать себя уже написанным и гнать, гнать эти речи, пусть они подгоняют друг друга. Впопыхах, предлагая реформу за реформой – сон, глушь, чепуха. Я есть – потому что всё это изливается из меня. И я пойду в мир имён, где поджидают уже другие имена, все имеющиеся выявленные имена.

Но не именно имена. Я суть символы, то не звучание имени, а та картинка что ты представляешь, лицемерный читатель, под именем. Вот читатель, представляешь при имени Блок некоего сурового, строгого, молчаливого. Сам тайна, всё тайна в нём, и стихи, что звуки. Те, которые это тело когда-то сбормотав записало, и образ жизни. Ну так вот меня ты тоже, читатель, я тебя заставлю и представлю этаким кто не считаясь и без правил (долой их, долой) шептал, говорил, дрожал, злился, кичился и выхвалялся. Бил себя в грудь, трусливо убегал, любил и старался как мальчик, как юнец считал сколько раз он может в постели может сделать «это». Я лежал томился, он эротическими видениями, она в отъезде. Он, да, да, и то, и сё, и другое. Но заслуживает уважения. Он поклялся любить её. Ей это нужно. Он книгу пишет, читатель, книгу возгласов, недоумений. Он делает вид, что в мире он один. Он забывает, что он не один. Не прерывайте работы, не мешайте, «я чёрчу», покорён и непокорен, какой угодно, завистник на список великих людей, декадент с загниванием, но может и перескочить на энергию, на общественного человека. Его лицо, жест поправляющего очки. Грохнуть бы их об землю. Я не слаб! Я нисколько не слаб! Но требуются, видимо, и очки для целей высших сил.

Ты примешь меня – читатель, думатель как спастись и вырваться самому, ты – возьмёшь меня. Ганс-Магнус Энценсбергер подлизывается к обществу и к его выступлениям[156]. Он хочет играть самую главную роль, а не одну из, он хочет влиять на массы. Я об этом прекрасно знаю, стоя кричать сверху. Он хочет быть главным, даже не из того, что можно отдавать приказы и передвигать. Его, как и меня, привлекает душа. Влиять на мысли сидящего дома одного. И на мысли (на душу) совсем не только вырождающегося любителя созвучий и сочетаний, не только того, кто в сотый раз изумляется: Вот поэт! И это по-новому! Да поэт и само собой: Я – поэт, мы поэты. Но хватит, непризнаный гений из мансарды, худой туберкулёзник, это уже банально. А Энценсбергер и я хотим быть самыми главными. Вон – из шеренги. И Христос ваш был честолюбец – чего-то там считал возможным учить, и учил. Поэтому говорят поэзия себя изжила. Он (и я) не хотим ждать.

А если (если) верить в то, что можно устроить на началах добра и справедливости общество, и последовательно бороться – то это есть слабость. Жалеть слабых есть слабость. Любая, и христианская, и социалистическая, молитва сводится к одному: Боже (государство) сделай, чтоб я не был ничтожеством. Человеческая несостоятельность, вот что причина недовольств, революций и пр. Появляется новый порядок, а никто не помог ничтожеству не стать ничтожеством. Среднему не стать не средним. Высший же самый всегда будет самым высшим. В грязи и нищете, так же как во дворце и храме. У имеющего имя от рождения свои заботы. (Сейчас это редкость, рассматривать не будем.)

Вопиюще противны западные профсоюзы. Я люблю всех и каждого, и тем более должен сказать, что надеяться им не на что. Может быть несколько, а то и один. И эти спасутся (этот). Все остальные обречены жить как жить, и без имени, и без ничего. Но большинство их не желает имени. Не знает, что это такое. Этим завидую и я. Мне же тяжелее всех. Я мучаюсь всех более, подвергаемый высшим страстям.

Защищать общественные интересы есть лицемерие или же глупость. Защищать и требовать материальных благ для той или иной группы населения есть просто ничего и зачем делать ничего и пустоту.

Я не могу выращивать и учить индивидуально, учить быть хорошими, не убивать и быть хорошими к другим. Сам я в материально-двигательном плане никому зла не причиняю. Но почему я это делаю? Ответ точен и строг: я принадлежу такому воспитанию, и моё царство не от мира сего. Повторяю: угол в нём сидит читатель один, глубоко нахмурен и я, может уже мёртвый, его заставляю, и он спешит за торопливыми согнутыми словами вперёд, вперёд в надежде тайну дадут ему. Тайна есть и она будет дадена общим впечатлением от всех моих речей и поэтических произведений тоже.

Не должно бояться сумбура и требовать персонажей. Не должно. Прыгайте вместе со мной вокруг моей жизни и исполняйте танец и увидите.

Так вот: учить культуре трудно и невозможно. Наше русское молодое общество и вовсе разглядывать нечего, оно всегда было сборищем кунст-камеровых уродов. Уродов – то есть оригинальностей. Бледно жить и хорошо мечтать – удел философий. Предложим начать разрушать это. И правду сказать, я испытываю уже некоторое время, годы некоторые, только удовлетворение, не то, слово подобрать точное невозможно. Скорее, я узнаю свою жизнь, вижу что она такая, как должна быть, не закончена, и страдания её есть не страдания, они есть её: одни из её проявлений. И чтобы не было, не стало противным доброе и хорошее Я строитель своих ощущений. Тот глуп, кому в хорошем, в момент хорошего не являлось вялое «ужели так хорошо», «ах как хорошо, даже противно!» Не отвергайте случайностей, а, пожалуй, верьте только им. Внимательность к себе – не самокопание. Так вот, я подлиность последние годы ощущаю, знаю. А ранее подлинности не ощущал. Я не успокоен, и не самодовольство. Я нашёл и мне дано. И я сообщаю.

Бледно жить? Нет, я нет. Вы – да? Ну пожалуйста. Впрочем вас не существует. Выразить своё мнение о чем-то может имя. Имеет смысл только то, что сказано именем. Вы говорите? Ну да! Вы не говорите, миллиарды молчат – говорят только имена. Золя – Дрейфус.

Жаль, что культура не подчиняется контролю. Вот что я хочу сказать: плохой способ написания всех произведений прежнего времени: неподлинность. Автор