Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Другие мечтали (более робкие или осторожные) и говорили о государстве ленинском – досталинском. Теперь уже есть такие, которые жалеют о государстве хрущёвском. Так вот: они здесь говорят, а завтра идут на службу и делают то, что требуется от них профессионально, и все участвуют в жизни государства. В каком же случае они лгут? Беседуя в интимном кругу или же находясь на службе? А может быть, не стоит придавать значения болтовне этих людей? Или же, может быть, она продиктована несостоятельностью этих людей, тем что нет в них энергии, силы, воли, перебороть обстоятельств, пересилить жизнь, вылиться в какую-то новую форму и в ней воплотиться. Раз закрыто тут, и тут, и тут.

Во всяком случае можно им сказать: если вы осуждаете строй общества в котором живёте – так уйдите в сторону – максимально не участвуйте в этом – по крайней мере не лицемельте – не ходите на службу. А они отвечают так: мы не пойдём на службу – и что ж мы будем есть, и что будут есть наши дети? А им ответить следует жестоко: вы взрослые люди, вы серьёзно живёте свою одну жизнь (если будет другая, то уж себя не узнаете, не вспомните). Формы существования различны – может быть, уйдя со службы, вы приспособитесь как-то по очень странному, по-иному жить – не через государство, или вы умрёте с голоду. Но зато вы будете последовательны, и то что Вы говорите, осуждая государство в котором живёте, будет позицией человека, который сам в этом не участвует. Но нет. Всё остаётся на своих местах, это очень некрасиво, очень неприлично. Тем более что эти разговоры чаще всего ведутся людьми из творческих союзов, людьми науки, людьми обслуживания пропаганды, а если говорить и объединять их чем-то, то: людьми, читающими книги.

Не кажется ли вам, люди, читающие книги, что если вы не можете ни вступить в борьбу с государством, ни уйти в сторону, а жёлчь в вас остаётся, то вы есть неудачники, тот кто не проявился, не возник, не стал гений, кто не сумел вывесить своё имя, тот не был. Загубленных нет. Кто не смог – тот не мог. Гений и есть способность сильно и ярко проявится несмотря на условия.

Сколько жалоб на времена и нравы находим мы в литературе и древности, и нового времени. Почему же так мало жалоб на собственное бессилие?

«Ох мир – надо было сказать – как я бессилен – я страдаю – да я человек – я страдаю – но у меня нет сил показать другим моё страдание – а значит создать его. Я бывает радуюсь, но я бессилен крикнуть всем, что я есть, я радуюсь: только писк и никто не слышит, кроме друзей, которым я надоел. Хожу размышляю, мои мысли человеческие – хорошие, и я хороший – я не злодей – но и мою хорошесть никто не видит, я не умею её показать. Я бессилен, мир, я не ругаю тебя, а ругаю себя».

Я думаю что из такой жалобы, если это сделано очень сильным человеком (парадоксально но верно! сильным!), может выйти сила, способная произнести имя автора такой жалобы в мире. И ты даже сильный и смелый жалобщик будешь плавать в именах в вечном (для земли) мире имён.

К дому, где я сейчас снимаю комнату, ведёт переулок, тут в переулке с одной стороны больница – с другой тут морг, где я вижу всякий день вдов, морг какой-то главный[160]. Вдов и автобусы, и занятых хоронящих я вижу часто. Это ничего не вызывает во мне. Суетного ужаса простого человека (да и то наверное не всякого) перед мёртвым я не испытываю, мне спокойно от морга и что он мне и за вдовами можно наблюдать, а можно и не надо. Гуманизм – говорить правду. И что ещё ценнее – находить правду – не брать первое в себе попавшееся – и, мол, вот правда! А искать её, обличать и, обличив (а трудно!), сказать вот она! – она такая, что я могу поделать, это зависит не от меня.

Мёртвые. мёртвые. мёртвые. Да я и сам ведь будущий мертвец, и милая моя масенька тоже станет мёртвая когда? когда? Молчат жаркие доли лобные, жаркие волосы над ними, молчат и не узнаешь сейчас.

Если смерть оторвёт меня от чего-то нового и начинающегося, я буду с неохотой умирать. Может быть цепляться и плакать. Сейчас же, когда я в периоде – накопил многое, я бы умер спокойно. Говорю это точно и с полной ответственностью. Даже, я думаю, достойно, как, говорят, умирали римские философы-стоики. Жалобы Марка Аврелия.

Я вовсе не радостный человек. Я и не грустный человек. И то же можно сказать почти обо всех людях, которые не больны тяжело. Я – это глубоко (страшно!) чувствующий и умеющий это зафиксировать. Нет, вернее умеющий делать приблизительно подобные состояния из слов, подобные состояния в жизни, когда всё во мне открыто и я внезапно вижу мир, а до того нет, ещё ранее – «да». У меня есть цепь этих состояний, они сфабрикованы из слов и пусть передают лишь приблизительно, а частью и вовсе это даже не состояния моего «я», а то что я подцепил где-то от книги, от воздуха от дома, от неизвестно чего.

Комната которую я сейчас снимаю у некой Зины простой себе девушки – жёлтая. Мебели у меня нет. Я достал себе матрац пружинный и на свалке рядом с домом отыскал для него подставку (матрац я взял у знакомого моей знакомой – оказалось что он живёт на той же улице), на матрац застелена тряпка коричнево-рыжая в цветах, её я попросил у Ольги Влад-ны. Над постелью висит бурка времён гражд. нашей войны – это бурка генерала Савицкого, деда моего друга Димы Савицкого, он тоже ищет способ быть в мире имён, это высший удел человеческого.

К батарее прикручена доска проволокой, продетой в две дырки. Доска служит изголовьем. На ней лежит подушка. В ней две маленькие, их я взял напрокат у друзей – у Салнитов[161]. Простынь которую прислала мне как-то мама. Одеяло, которое мне купила давно, для меня и жены мама, одето в пододеяльник, его принесла мне моя возлюбленная девочка, пододеяло в какие-то большие зелёно-желтые горохи.

Всё это прикрывает плэд в красно-чёрную клетку – тоже масенька принесла, чтобы нам было теплее, когда она приходит и мы любим друг друга.

Падает время на города, улицы России, на её медные осенние деревья и прохладу. Я стараюсь ежедневно – вернее время меня всякую минуту пожирает. Я думаю я и другие рождён (кем?) из чего-то одного, чтобы быть другим и пожравшись стать