Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Во всяком случае сейчас осень, и если говорить о красивом, хорошо бы жить с масенькой на берегу холодного озера, жить, любить, гулять, жить в нелепой простой гостинице, имея в виду в заранее назначенный день – застрелиться. Выхода из своей жизни я не вижу, и мне бы хотелось да очень – это красивое, эти подробности пережить. Не наполняет меня грустью такая история будущего, совсем не наполняет. Я нахожу, что она очень хороша – в меру бессмысленна и определённа. Зато какая должно быть острота. Упругие зелёные ноги моей милой (именно зелёные), зелёные стебли из воды озера. Солнечное вино, дым, бурый или цветной обед на тарелках. Синтетические костюмы зарубежной промышленности. Кино-улыбка моей девочки – её гнёт надо мной, преобладание, крик и истерика от чепухи. И я растерянный – я мерзкое животное – не лезь я устала – растеряный я улыбаюсь – я – мерзкое – но почему? Если это есть, то почему же…

она не хочет. Я валяюсь по дивану, и пока не подойдёт последний день, ничего и не пойму. А подойдёт вплотную, тут описание можно будет растянуть, и растянутое, оно будет представлять из себя патологическое нехорошее действующее как болезнь на окружающих. Именно с этой целью предсмертные письма редко обнародывают, чтоб не смущали живых. Я не вижно ничего плохого или хорошего, если человек решил уйти от жизни, тем более вдвоём с той кого он любит, и кого постоянно боится. Муки ревности, что к ней прикоснётся другой (муж это всё равно прошлое, и даже ещё милее тёпленькие губки побывавшие, интересно она часто принимает его за меня, утром, ещё во время сна, ей нравилось делать это – когда не знаешь кто и что), это уже почти пошлость, но я нигде не говорил что не буду пошлым хотя бы несколько раз. Не обещал – чего ж! Эта фатальная связь оборваться может не может – не знаю, но фатальная, ибо мне нравится даже то, что её муж ею тоже обладает. Я первый раз в этом мире, для меня всё впервые и однажды, опыт чужой – не опыт. А мне она любовь и достоинство и стыд.

Когда мы с ней познакомились, она меня не выбирала, один я видел, что мы будем – видел сразу. Я сближался с ней – и я видел, что она приходит, меня бросало в дрожь и я делался мокрый. Холодный пот, если она ко мне прикасалась. Знакомство на дне рождения общей знакомой[162]. Потом, спустя недели две, поездка к ней, к ним (и мужу) с приятелем, приятель их знает. А после её день рождения и она уже потом пришла ко мне с незначительной просьбой перепечатать её стихи – пришла хитренькая, любопытная, красивая, с ногами, грудью в летнем платье – и достойный соперник. Но она ещё не знала – играть не играть. Красивая девочка – ставшая дамой – потом оказалось – много болела. У меня никогда не было идеальных устремлений (рассказ торопится, он тормозит выкрики), не было, но я хотел ощутить, и я успел ощутить сразу сразу – вот она. Увидав даже, объяснить я не умею, почему полюбить я её сразу не полюбил, а растерялся и увидел это она. Конечно я не мог от неё отойти и отказаться. Все виды наших отношений конечно же были замаскированы судьбой под наши решения и действия, но мы не решали и не действовали. После её дня рождения я написал ей поэму о ней и о себе. Уже на следующий день, лёжа в детской комнате с утра, я написал эту поэму, потом я её назавтра ей читал, мы пили шампанское (этот налёт старой романтической линии поведения остался и я им горжусь. Это взято на вооружение против нищенства мира), когда я кончил, она меня поцеловала, села ко мне на эту детскую кровать, я жил у своего приятеля на Б. Гнездн. пер-ке. Она поцеловала меня как дама и вообще целовала и дышала и закатывала глаза, как дама, и говорила потом, что ей очень хотелось, чтоб я её трахнул (почему то это выражение кажется мне уместным), но я не сделал этого по-моему, лежала она у меня на груди и плече, а я думал о посторонних вещах и о том что думаю о посторонних вещах, и о том, что она думает будто я не умею целоваться, а я действительно – не то что не умею, у меня в губах нет никаких, видно, нервных окончаний, потому мне и всё равно – и что поцелуй для меня только символ. Она млела, а я рефлектировал, а она конечно тоже рефлектировала. Вообщем минут 40 это продолжалось, на ней было длинное трикотажное синее платье до полу, и лёгкий роман с поэтом не удался. Тут-то всё и могло кончиться. Но ведь я видел сразу кто она. Тут дело было не в одном дне. Потом мы уехали к Сапгиру, где героиня поэмы легла на тахту, а я прочёл поэму. Героиня может быть и бросила бы меня. Мне до сих пор кажется, что потом, позже, в декабре и январе, она бросилась ко мне так близко потому что шарахнулась от чего-то, от какой-то связи может быть. Но я не выясняю вопросов специально. Конечно, если узнаю, это доставит мне боль вместе с утверждением теперешним её подруги, что ей нравятся вон какие мужики! С этими мужиками я не собираюсь как-то поступать. У нас разные сферы влияния. Меня природа одарила неизмеримо больше, она не дала мне мужской внешней красоты, зато дала редкое сочетание многих элементов, и что человек я высшего порядка – я не сомневаюсь.

Она все время соблазняла меня, наверное, уверившись в моей неопытности, а может быть, считая меня талантливым, интересным, но робким, несчастным и глупым. Но я-то таким никогда не был. Я не зная чего-то замирал и охотно учился, вбирал в себя всё и опережал всех учителей моей жизни. Она любопытствовала мной, но уже скоро уехала куда-то отдыхать, началось ведь лето. Я много работал без неё – хотя и много пил. Клетки мозга сужались – расширялись. Я написал ещё две интересные вещи о ней и одну особенно – это «Золотой век». Хорошо, что она тогда меня покинула, иногда мне кажется, впрочем не будем – я люблю её и хочу любить – что ещё больше? И как я могу осуждать данное мне свыше. Она очень свыше – в этом у меня никогда не было сомнений. Хотя я плакал и плачу от одиночества – но то, что я пишу есть исповедь счастливого человека. Да-да, если такой вообще возможен.

Мы затем встречались с ней по воле высших сил уже в августе. На даче