Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

есть существо более или менее исключительное, а он излагал свои мысли через систему героев (героя), и главный герой был кем-то, его наделяли более или менее подходящей профессией, и это есть враньё, потому что только писатель, автор может иметь такие мысли, человек другой профессии их иметь не может. Мало того, что вообще человек – это собрание мгновенного случайного, и не подлежит точному изображению. Так ещё вводился и герой, тут уж вообще везде натяжки. И ещё надо было изображать пейзажи, давать портреты.

Расстояние от писателя до читателя делалось огромным и извилистым. Мне же кажется система авторских речей, спонтанных быстрых высказываний, гораздо более приближает нас к истине. И уж совсем не стоит изображения сейчас внешний мир, можно на него намекнуть и хватит.

Документально – то что я пишу? Ещё как, он пишет запыхавшись. И всё же, думаю, мне совсем ещё не удаётся темп и проскок, и выдающееся летение речи.

В конце концов поймите, что можно ходить дни и ночи по улицам и паркам, а в голове по поводу их ничего не иметь. Не пугайтесь. Никто и не имеет. Я не верю в созерцание природы. Созерцать значит быть маленьким, быть, нет не так, значит переживать свои мысли, сидя на этой природе, а время от времени косить на неё глаза, испуганно за неё хвататься, что это я отвлёкся – и в конце концов убедить себя при достаточном опыте – что ты действительно любуешься природой. То есть не замечать своих мыслей, того что ты всё занят и здесь занят собой и своими, и если не ведёшь на природе мелких работ (собирание грибов, ягод и другое), то опять уходишь к себе. Лицемерие!

Я, приезжая к природе, видел чистосердечно перед собой скушную работу на ней и её. Один раз я мог посмотреть на природу, но что она, когда есть она только дополнение моё – что она! Все мысли, связанные с деревом, можно сообщить сразу, здесь, и любая потом подпадёт по сообщаемое. Их убогое количество. Дерево большое, или какое по размерам, оно как другое дерево (виденное на картине в фильме и пр.). Форма непосредственного общения с деревом – влезть на него – спрятаться в нём – а уж самая лучшая срубить, или спилить его. Я не врал себе. И только когда появляется человек другой, даже ничтожество – всё оживает. Сколько связей, боязнь, любовь, что хочешь.

Никто не убедит меня, я не позволю убеждать себя. Вы возьмёте меня, как и старого Гомера. Не о тех ли битвах я веду речь. И стойте, нечего подсчитывать количество слов в моём лит. словаре, стойте. Будь моя воля, я бы эти длинненькие черненькие раздражающие вообще бы заменил. Плевком, чем угодно, иероглифом – вот иероглиф это хорошо, это почти разбрызганный плевок, точно, раньше может быть когда-то умели так плевать, понятиями, непосредственно от языка. Так что мне противны длинненькие чёрненькие сложенные из букв. По той же причине я ненавижу запятую, хотя бы от неё можно освободиться! Она выпадает даже из букв, она хуже их.

Некакого чёрта! – пусть кино показывает героев. У меня герой только говорит. А облик донесут фотографии. Итак опять: рост 174 см. Вес 67 кг. Встретив в толпе, меня не легко забыть. Лучше всего выгляжу без одежды. Лежу ножка на ножку, очень люблю любоваться собой в зеркало. Мне хотелось бы сейчас принять японское имя, и возможно я пойду греть и есть вермишель – можно так себе представить меня – отправляющимся есть вермишель, вынимаю из холодильника – он сегодня заработал – вынимаю оттуда – масло. Я его выключил – строго впервые – вы помните я писал что заменил старую резину на дверце на новую. Вот заменил. Вот я включил вчера, но неправильно, а сейчас утром нормально, вот он работает. Всё холодильник, да холодильник, я волновался. Я позволил себе купить тройник в розетку электро-сети, я купил, я заплатил 36 коп., а чек был рваный. За окном поют песню «Эх ты Волга мать-река» – целый хор пьяных её поёт[157]. Я пишу на круглом столе – голый по пояс – а старые домодельные джинсы уже три года – цвет розовый – а сзади недавняя кожаная заплата (уже поют «Бродяга судьбу проклиная…»)[158].

Я слышал сзади смеялись сегодня над заплатой. Эх вы, ничтожества, подумал я, сказать бы вам кто я. Я пошёл и забыл, чего они там смеялись. Две женщины, две толстые, и не взглянул, пусть-пусть. А ведь у меня была толстая жена как там. Она в псих. лечебнице. Я не живу с ней год. Она прислала мне ответ на анкету, где написано много всякого. Она желала бы жить со мной. Я – это всё. Я наилучшее, наиярчайшее воплощение жизни в этой стране. Давай давай жми – читай люби масеньку, не изменяй ей теперь. Люби её – ей нужно – она должна иметь того, кто ей нужен, тебя и твоё тело. Твоё тело ей нравится, и то что ты не спишь, потом потом в земле, а здесь, высказывания, речи, глупость, пусть смех или осуждение, но говорить, воспомни могилы, и не бойся ничего. Иди. Говори. Будь всё. Ты открыл, что можно быть безумцем и свихнуться на говорении. В истину ты не веришь в вечную совсем. Говори для того чтоб из слов стал ты, и ты, да – привлекателен, да-да. Можешь отвёрткой, пилой и напильником и паяльником, откуда в тебе: чем хочешь – и ключ. могучий – вперёд, верхом на ручке въезжаем в чужой мир. Ах если бы я мог разбить бюст этого Гёте, расколотить. Не даёт тебе покою граница вокруг поэта. Не ждёшь завтра, да хватит этих туберкулёзников в мансардах, да здравствуют гордые безумцы. А чего – если я могу изготовить тип человека – то почему бы мне этого не сделать. Ну давай делай. Точно ты живёшь в мире свободы. Да живу. Свободы живу. Высшие силы свободны. А я их сын. И свободен.

Надо мной вдруг смеялись, когда они отправлялись в кино, а я говорил давайте жить, не ходите в кино – не подменяйте. Я говорил ей – а она шла с ними – куда идёшь. Тут сижу я молодой, твой. А ты идёшь глядеть чужую жизнь в кино, только глядеть. Давай жить с тобою. Надо мной смеялись как над прямолинейным. А я был просто идиотически прав.

Вы видите перед собой писателя, который заранее знает что пишет шедевр. Вопреки принятой скромности. Он сразу засел и уверен, что его книга станет бестселлером, популярной если уж она выйдет. Как её истолкуют – кто знает, но будет. Полноте! А нужна ли скромность в данном случае? Ах что вы, я не знаю, не знал. Зачем глупое кокетство – знал, хотел, желал, выжимал и неистовствовал. За окном пели пели и