Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Что порвать в этом мире, что прибавить. Иногда вчера мне казалось я не знаю что же с ней делать – я не мог. Она сказала – что ты всё говоришь. А я ответил – я же не могу делать этого, вот и разговариваю. Она смеялась и говорила что ни одна нормальная женщина не будет со мной иметь дело. А мне хотелось крикнуть. Да да, это верно, нормальные в моей жизни не держались, нет не держались. Я истончённой душевной организации человек. Я невыносим порою. Я люблю тебя, ты – иногда слишком расчётливая, иногда слишком простая.

Ты добрая – ты всё мне даёшь и даришь подарки – но ты берёшь больше и поэтому ты не добрая.

Ты не живёшь у меня – мы не просыпаемся с тобой, и я не люблю тебя ещё сквозь сон, как это ты любишь. Ты кричала что я некрасивый А я говорил – что самый красивый, самый, самый. А вот говоришь, вы будете менять квартиру. Значит мы не сделаемся так близко каждый день. Что же мне делать, как же мне поступить а? Ой гибнет моя любовь, бедненькая любовь моя гибнет – что делать, как спасать?

Рвался рвался сквозь мир, сквозь провинциальный город от непородистых родителей непородистое дитя. Непородистое лицом, какое-то нехватание чего-то. Но зато какое дитя. Да что мне в себе! Я со стороны удивлён и потрясён этим рывком маленького создания через мир – тогда как другая сила в нём же самом тащит его к смерти – успокойся умри – говорит она. А сколько за него цеплялось, говорю с восхищением, все соученики, родители, знакомые воры, дорогие друзья, провинциальные поэты, пьянство, нищета, деньги – всё цеплялось, рвало назад, тянуло, тащило. И родители – всё хотели спихнуть в общую яму. Это же надо – такой маленький, такой инфантильный вылез, выжил и дальше лезет. Девку себе отхватил – ведь она не твоя же девка, не по тебе – говорит «здравый смысл». Ведь у неё муж богатый, циничный, логичный и глупый, и хороший, что главное. Ей другой любовник нужен, с картинки модного журнала, как и она. Откуда взялась в ней душа – непонятно. Судя по всему, души не должно было быть. И только я – спутавший всё на свете, и только он – этот малыш – давным-давно вышедший в дорогу подошёл – он всё перепутал – этот мир – стихи – историю, всё, всё перепутал. И он протянул к ней руку, он решил что ему она принадлежит. Он как должное взял. Это не просто так любовь, да и всё – это дальше жить надо. Это надо забыть удивительные шесть лет жизни с женой – ты помнишь иногда она вымаливала у тебя ласки. Ты Иуда – предатель, но ты героически идёшь дальше. Не ты виноват – твоё предназначение. Будь человек – значит стой. Не будь человек – иди. И пошёл, и в страданиях любви к Елене сижу, лежу, плачу.

Вчера из неё в меня ничто не проникало. Я ловил и не мог. Я был напряжён и ледяной весь – обёрнутый в вопросы и ответы. Я думаю во мне даже не пробуждались настоящие человеческие чувства, хотя бы я заплакал и плакал бы – ведь мне же было не хорошо. А когда она надела чёрные кружевные трусики и вовсе сделалось плохо. Я как-то вёл себя – следил за одеванием с постели – вряд ли она замечает какие у меня иногда бывают состояния.

Перед тем как она вошла, сосед, называемый Анатолий, рассказывал о жизни у них во дворе и доме – о жизни раньше. Тут была овощная база, нас пацанами перебирали овощи, хорошие – в продажу. Косишься бывало, свои же женщины работали, чья-то мать, а у директора базы была собака, крыс ловила – хвать и в сторону рванёт крысы нет. А у него мышеловка такая здоровая – там их штук пять поймается, он собаку позовёт, Альма маленкая такая беленькая – ушки остренькие – крыса выбежит, Альма её рванёт и в сторону, и следующая. А то Юрка – директор подожжёт их керосином – они визжат друг на друга кидаются.

А то мы, человек восемь, помойка была деревянная – доску подложим, раскачаем и трясём. Они оттуда, крысы, сыпятся – ну мы их – кто стоит с прутом, кто с камнем, много мы их убивали – а смелая гадина – прямо на тебя идёт.

У меня брат был, так она его за губу укусила, он в сарае лёг, поел только вот она за губу, так он её схватил и об стенку убил.

А один рассказывал, поехал говорит за мылом, туда где мыло делают. Дак там горы костей. Их экскаватор начинает грузить и вот оттуда крысы вываливаются, жирные как свиньи.

Весело раньше было, то в казака-разбойника играем, то в прятки. А в пруду купались тогда, и все туда ходили выпивать. И с каучука, и с фабрики Свердлова. Там прямо на травке, а мы с ребятами пойдём бутылки собирать, стакан возьмём – конфет потом накупим.

А вот раз Колька, сын бабкин, он взял откуда-то 25 руб. У отца взял – а они не знали. Мне говорит поехали в город – мы поехали. Конфет, шоколаду наелись, а потом отец узнал, ну догадался, у Кольки деньги остались, не могли же мы все прожрать. Отлупцевал тогда его. Ему вечно доставалсь.

А тут везде огороды были. Раз я моркови навыдирал, а отец там рядом с завода с ребятами выпивали, он меня поймал – и по жопе. Тебе что, моркови дома нет?

У многих тут сараи у нас были. Ты вот Сашку знаешь, так у них был сарай и свиньи – ну зарежут принесут чего – я кровь очень любил подпаренную – сейчас скушно. Раньше весело было. У нас 17 человек жило здесь.

Я: А теперь мы с вами вдвоём, а дед с бабкой с дачи приедут и вроде уже тесно.

Он: Тут у нас печка стояла. Бывало залезешь.

Я: У нас тоже печка была. Во все праздники пироги пекли. Дружно жили. У кого вкуснее. А сосед у нас был майор милиции – начальник вытрезвителя. Так он меня пить учил. Из горлышка. Мне тогда 15 лет было. Пузатый – жуть. У него коллекция пластинок была и пистолетов-револьверов коллекция. Он в войну служил комендантом военным станции на границе – ну оружие на переплавку везли – вот и набрал.

Хороший был мужик (и тут я вспомнил как от него по-мужски пахло в туалете – папиросами). У меня, говорил, дети во всех городах Союза и даже в Польше и Германии.

Я даже выл на кухне – как я её люблю. Ах милая милая – мне, говорит, нужно сделать много дел в Прибалтике. Стирать, а то всё чистое, но там было сыро и запах не мой – чем-то сырым пахнет. И с Витькой должна съездить, купить магнитофон. Настроение у