Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Крада полезла за ним, ругаясь сквозь зубы и хватаясь за всё подряд. Рукавицы моментально намокли, набрякли ледяной жижей. Пальцы занемели.

Где‑то слева ухнуло — гулко, будто из пустой бочки. Звук прокатился между деревьями и замер вдали, оставив после себя тревожную тишину.

— Не смотри туда, — негромко, но твёрдо произнёс Ярынь, даже не оборачиваясь.

— А что там? — не удержалась Крада, невольно скосив глаза в ту сторону.

Между соснами стоял туман — не обычный, что стелется по низинам и липнет к сапогам, а плотный, белый, почти осязаемый. В его глубине что‑то ворочалось — не человек, не зверь, а смутное пятно, тень на молоке. От одного взгляда на эту зыбкую массу по спине пробежал холодок.

— Ничего там нет, — ответил Ярынь, словно читая её мысли. — Пустота, которая прикидывается чем‑то. Играет глазами, манит, пугает.

— Ага, нет… — Крада запнулась, подбирая слова. — Как это «ничего» смотрит на меня? Я чувствую.

— На то и расчёт, — спокойно отозвался Ярынь. — Просто иди вперёд и не оборачивайся.

В этот момент Волег, сидевший на низкой корявой сосенке, издал короткий, отрывистый крик. Крада вскинула голову: кречет вытянул шею, вглядываясь в просвет между макушками, туда, где туман был реже и виднелось бледное, выцветшее небо. Секунду спустя он сорвался с ветки и исчез из виду. Только несколько перьев, медленно кружась, опустились на чёрную жижу.

— Волег? — позвала Крада, напряжённо вслушиваясь в тишину. — Волег, шиш тебя задери, куда ты подевался⁈

— Не ори, — поморщился Ярынь. — Он первый увидит, если что. У него глаза получше наших.

Кочки под ногами уже не хрустели, а лишь глухо вздыхали — будто боялись разбудить то, что дремало в глубине болот. Где-то впереди, едва различимый в густой взвеси, скользил Ярынь; его тень то растягивалась, то сжималась, будто жила отдельно от хозяина. Волег кружил высоко над деревьями, иногда пропадая в рваных клочьях тумана.

Болото кончилось так же внезапно, как началось. Ещё шаг — и мох под ногами сменился твёрдой, спекшейся глиной. Сосны расступились.

Раскинулась пустошь, ровная и голая, будто здесь специально содрали всю растительность, выжгли, выскребли до костей — чтобы не за что было зацепиться ни взгляду, ни памяти. Хоть бы кустик или какая травинка… Только глина, серая, как старый пепел, и низкое, тяжёлое небо, которое давило на плечи, на спину, на затылок.

Крада огляделась и сразу увидела три тёмных провала в земле. Три оврага, расходящиеся в разные стороны, как след от удара чудовищными вилами. Левый и правый были похожи — обычные овраги, каких много в этих краях. А средний…

От среднего тянуло мятой, мёдом и ещё чем-то сладким, приторным, от чего сводило скулы и хотелось закрыть глаза и улыбаться. Просто так, без причины.

— Сказки про места, откуда не возвращаются, — пробормотала Крада, глядя в этот чёрный разрез поперёк пустоши, — они, наверное, всегда так начинались.

Ярынь остановился на краю, постоял немного, вглядываясь в каменистое дно. Волег на плече сидел тихо, не шевелился, только когти впивались в шубейку всё сильнее.

— Знаешь что? — задумчиво сказала Крада гордому и хищному профилю тёмного боярина. — Я вот думаю, как избитая и умирающая Ярина сюда могла доползти? Что-то сходится. Неужели я ошиблась, и это не тот путь?

— Если ей кто не помог, — непонятно ответил Ярынь. — Ну, спускаемся? По крайней мере, узнаем, что нас ждет в конце этого пути, даже если он ложный.

Крада пошла за ним, стараясь ставить ноги туда же, куда и он, потому что глина здесь была скользкая, а корней, за которые можно ухватиться, почти не осталось — все они давно сгнили и рассыпались в труху при первом прикосновении.

На дне оврага их встретил туман. Он был не такой, как в лесу, — не лёгкий и зыбкий, а плотный, осязаемый, он стоял стеной, и Крада перестала видеть Ярыня уже через несколько шагов.

— Здесь где-то должны быть камни, — его голос доносился из тумана глухо, будто сквозь вату.

Крада шарила перед собой рукой, но пальцы натыкались только на холодный, влажный воздух.

— Какие камни?

— Забыла? Те самые. Идолы, которые спят.

Она хотела спросить, откуда Ярынь знает, что они спят именно здесь, но не стала. Ответа всё равно не будет, а силы надо беречь на дорогу.

Камни торчали из застывшей глины, как гнилые зубы — криво, вразнобой, кое-где наваленные друг на друга. Никакой тропы, никакого порядка. Просто поле битых валунов: одни словно сидели, подогнув под себя каменные ноги, другие задумчиво привалились к стене оврага, третьи просто лежали на боку, будто их кто-то опрокинул и не нашёл нужным поднять. Крада обошла одного, второго и вдруг поняла, что у некоторых из этих глыб есть нечто вроде лиц. Но не рукотворные, не результат усилий мастера — скорее, отпечатки чего-то, что когда-то к ним случайно прикоснулось и оставило след. Текучие, оплывшие черты, словно камень в древности был мягким, податливым, и кто-то — или что-то — вдавило в него своё присутствие, а потом ушло, и глыба застыла, навсегда сохранив эту смутную память.

Крада подошла к самому большому камню, остановилась. Валун был выше неё, и холод от него шёл такой силы, что она чувствовала не кожей — костями. Он прорастал в неё, просачивался в самую середину груди, и ей вдруг отчаянно захотелось сесть рядом, привалиться к этому холодному плечу и закрыть глаза. Навсегда.

Она пересилила себя. Отняла руку от камня, хотя не помнила, когда успела её положить.

Волег на плече напрягся, подался вперёд. Крада погладила его по грудке, нащупала пальцами частое, испуганное сердцебиение.

— Боишься? — удивилась она. — Я никогда не видел, чтобы ты боялся.

Из оврага они выбирались молча, и только когда пустошь снова распахнулась перед ними — серая, глинистая, в мелких кривых кочках, — Крада остановилась перевести дух и заодно проверить, на месте ли у неё все руки-ноги. Волег на плече сидел нахохлившись, мокрый от тумана, и вид у него был такой, будто он уже пожалел, что вообще связался с людьми.

— Теперь куда? — спросила Крада, отряхивая колени.

Ярынь долго смотрел на низкое, обложенное тучами небо, потом перевёл взгляд на чахлый осинник, темнеющий на краю пустоши.

— Травень говорил: за оврагами ручей, — сказал он наконец. — Если не соврал.

— А он