Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

class="p1">В самом сердце этой странной, дышащей пустоты лежало то, что она сначала приняла за большой валун, какие недавно видела в среднем овраге. Но те мёртвые, а этот… Он был прозрачным — не как вода или лёд, а как слюда, такой иногда затягивают оконца в богатых теремах, только это была огромная глыба в руку толщиной. И в её глубине что-то покоилось.

Сначала Краде показалось: это просто игра света, тень — мало ли каких чудес насмотришься в таком месте. Она моргнула, отодвинулась, снова прильнула. Нет, не обманка. Там, внутри, за этой тёплой на ощупь гладью, действительно кто-то был. Сначала — смутное пятно, светлее, чем всё вокруг. Потом — очертания плеча, изгиб шеи, а когда глаза привыкли к глубине, показался лик.

Крада водила пальцем по прозрачной глади, туда-обратно, будто пыталась отогреть замёрзшее оконце, в котором всё чётче проступало совсем юное лицо, почти детское — ни морщинки, ни тени прожитых лет, только тонкие брови дугой да тёмные провалы закрытых глаз. Волосы будто плыли в медленной, неспешной воде — сине-белые, долгие. Отроковица, что только-только вошла в девичий возраст.

Перехватило дыхание. Лик в княжеском тереме, который показала ей Зеркалица… Княгиня с вечной грустью в глазах, словно сильно помолодев, отразилась в этой девочке. Спящая походила на Мстиславу куда больше, чем сама Крада.

Она прижалась лицом к прозрачной стенке, жадно всматриваясь в безмятежно расслабленные черты, пыталась понять, кто эта девочка и жива ли она вообще. Дышит ли? Сквозь толщу ничего не разглядеть. Она прижалась ухом к глади — холодно, глухо, ни стука сердца, ни вздоха. Только тот же ровный гул, что и от пола, от стен, от всего этого места.

— Ты спишь? — спросила тихо.

И сначала даже не уловила движение — не воздух, не сквозняк, а что-то другое, чему Крада не знала названия. Будто в глубине этого странного, дышащего пространства кто-то долго-долго сидел неподвижно и вот наконец поднял голову.

— Тарха не спит.

Голос был старый. Не скрипучий, не дребезжащий, как у бабок, а просто старый. Уставший от тысяч лет, от тысяч слов, от тысяч тех, кто приходил и уходил, а она оставалась.

Крада резко обернулась.

Существо стояло в трёх шагах от неё — или не стояло, потому что трудно было понять, где у него ноги, а где просто складки того, что можно было бы назвать одеждой, если бы это не росло прямо из него, из бледно-золотистого тела с тёмными прожилками, как у стен этого места. Оно было похоже на старую, высохшую корягу, на которую намотали ветоши, а сверху посадили голову — большую, тяжёлую, с глубокими провалами глазниц без зрачков, а только с ровным, тусклым свечением.

— Тарха играет, — сказало существо. — Ты разве не видишь?

Крада перевела взгляд на прозрачную толщу, на девочку внутри.

— Она не шевелится. Глаза закрыты.

— Когда играешь, всегда закрываешь глаза, — отозвалось существо с терпеливой укоризной. — Иначе не увидишь себя. Тарха дышит сейчас не здесь, и там она не Тарха.

— А кто? — Крада стиснула пальцы в кулак, до боли в ногтях. На неё тяжким камнем навалилось.

Существо, наверное, пожало плечами, по крайней мере, так Краде показалось.

— Об этом мы узнаем только, когда игра закончится. Подождём…

— Ты не видела тут большую птицу? Кречета?

— Сын Семаргла в порядке, — кивнуло существо. — Ты скоро его встретишь.

Странная «коряга» с золотистым свечением из глазниц оказалась странно осведомленной о Волеге. О той части его происхождения, которую мало кто знал.

— А ты… — девушка не поняла ещё, бояться ей этого или довериться. — Прости за любопытство, но ты кто?

— Ох, у меня тоже много имён, — ответило существо. — Она звала… Не знаю, как тебе сказать. Наверное, «та, кто помнит, когда забыли все». Но ты можешь звать меня нянюшкой. Думаю, это будет правильно.

— Нянюшка, — Крада произнесла имя вслух, и ей сразу стало как-то спокойнее. Словно в детстве, когда заболеешь, а бабка придёт, сядет рядом, положит прохладную ладонь на лоб и скажет: «Ничего, Радушка, всё образуется». Только бабки этой у Крады никогда не было, она её сама себе очень давно выдумала, да забыла. А теперь вдруг вспомнила.

— Да, нянюшка, — существо будто посмаковало слово во рту и осталось довольным.

Крада снова бросила взгляд на девочку внутри прозрачной толщи — на её спокойное лицо, на губы, сложенные в лёгкой, едва заметной улыбке. Этот безмятежно спящий ребенок, сон которого стережёт странное существо, не может быть её мамой. Никак не может. Они все обманули её. И дядька Архаэт, и образ в Зеркалице, и это существо с обманчиво ласковым прозвищем «нянюшка»… Зачем они так зло пошутили над ней?

Шальная злость бросилась в голову. Кулак сам собой сжался, потяжелел, налился камнем. Один удар — и всё кончится. Или начнётся. Крада занесла руку и…Замерла. Потому что там, внутри, девочка улыбнулась во сне. Чуть-чуть, уголком губ, словно слышала их разговор.

Рука упала резко, будто жилы перерезали.

Крада стояла, прижимаясь лбом к глади, и слёзы вдруг потекли сами — горячие, злые, беспомощные. От ласкового слова «нянюшка», от вида безмятежно спящей девочки, от того, что Тарха оказалась не той, к кому Крада так долго и тяжело шла. Она не всхлипывала, не вытирала — просто стояла и давала им течь, пока внутри не образовалась пустота. Тихая, как здесь вокруг.

Свет ударил неожиданно — сквозь спину. Крада вздрогнула, дёрнулась, но не обернулась сразу. Потом медленно, нехотя, будто её тащили за волосы из глубокого омута, повернула голову.

Провалы глазниц полыхали. Не горели — смотрели. В упор. В самую середину.

— Ты, — голос нянюшки дрогнул, рассыпался на тысячи древних трещин и собрался заново. — Ты же… Рада. Радушка.

Крада моргнула.

— Я думала: что за зверёк пробрался, откуда? — Нянюшка качнулась вперёд, и свет в её глазницах плеснул тёплым, почти живым. — Сначала решила, сын Семаргла кого-то смог протащить. А это ты. Это ты пришла.

Крада хотела ответить, но горло перехватило. Она только мотнула головой — не то «нет», не то «да», не то «помоги».

— Ты на неё похожа, — Нянюшка подняла руку — ту самую, с пальцами, которым не знала счёта, — и замерла в воздухе, не коснувшись. — Только она была… мягче. А ты — как лезвие. Поэтому я сначала и не