Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

с уважением, сам же подойти к миряку близко не решился. Вымазанный медом и смолой гроб светился в темноте тусклым, сальным светом, будто огромный гниющий гриб. И этот свет притягивал к себе всё живое, что ещё осмеливалось двигаться в окрестностях: последних, одуревших от холода мух, ночных бабочек, слепых жуков. Они роем копошились на его бортах, падали в густую массу и бились в ней, усиливая тот самый гул — зловещее шуршание медленной, коллективной агонии.

Тело Горьки, скрюченное путами, двигалось мелко, бессмысленно и постоянно. Пальцы скребли по дереву гроба, выцарапывая что-то невидимое. Пятки били глухую нервную дробь, голова моталась из стороны в сторону, и из горла вылетали не слова, а обрывки звуков: бульканье, посвисты, лай, мычание, детский лепет.

— Горька, — позвала Крада, пересиливая отвращение.

Голова медленно повернулась. Мухи на его веках вздрогнули, приподнялись, открывая глаза — мутные, затянутые бельмом, похожие на молоко, в котором утопили две гнилые смородины. Он уставился на Краду, не видя её. Потом губы растянулись в беззубой, идиотской улыбке.

— Колесико, — прошептал он слюняво. — Колесико от телеги ка-а-атится. По кочкам. Тук-тук-тук. Все ребра пересчитало. Сколько, девка, у тебя рёбер?

Крада промолчала. У неё было двенадцать пар, но она сомневалась, что Горьке нужно именно это число.

— А давай посчитаем, — оживился он. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с засохшей пеной. — Раз-два-три-четыре-пять — вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает…

— Горька, — перебила Крада. — Где Ярина? Она была тут, с тобой была, так?

— Ярина, — повторил он смачно, будто пробуя имя на вкус. Причмокнул. — Ярина в тесте. В пряничном.

Парень за спиной Крады всхлипнул.

— Мы её съели, — доверительно сообщил Горька. — С хрустом. Пряничек с глазками. Вку-у-усно.

Травень рванул назад, споткнулся о кочку, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на мёрзлой земле, и рухнул на чью-то могилу, прямо лицом в почерневший холмик.

— Я не могу! — выдавил он. Голос срывался на визг. — Это не он! Это уже не человек!

— А кто говорит, что человек? — отозвалась Крада, не оборачиваясь.

Она наклонилась к гробу. Мёд противно лип к рукавицам, но девушка этого даже не заметила. Схватила Горьку за волосы — сальные, свалявшиеся, похожие на паклю, которой конопатят лодки.

— Ты что творишь⁈ — закричал Травень с могилы.

— Разговариваю. Сам же просил…

Она зажала умирающему миряку нос. Крепко, до хруста хрящей.

— Вдохнуть не сможешь, пока не ответишь.

Горька дёрнулся. Слабо, вяло — сил в этом теле почти не осталось. Грудная клетка вздымалась, пытаясь поймать воздух. Мухи, потревоженные движением, взвились роем, забились в волосы Краде, облепили её запястье, ища тёплое, живое, не тронутое заразой.

— Где Ярина? — Крада тянула за волосы, запрокидывая его голову всё выше. — Выходи, ведовка.

Горька зашёлся в кашле. Не в том, когда по весне сквозняком прихватило, таким выхаркивают лёгкие наружу. Серые сгустки пены летели на борта гроба, на медовые подтёки, на Крадины рукавицы.

— Выйди! — завопила Крада ему в самое ухо. — Выйди и говори, тень Ярины!

Горька взвыл. Нечеловеческим, животным воем. Его тело выгнулось дугой, кости хрустнули в трёх местах сразу. Он начал биться в настоящей, а не как до этого, издевательской, падучей. Из горла вырвался хрип, но в нём прорезалась нотка осмысленности. Его пальцы царапнули край гроба, будто пытались нащупать опору. Судороги стали реже, пена окрасилась розовым — он прикусил язык. И вдруг миряк затих. Совсем. Дыхание стало ровным, слишком ровным для живого человека. Глаза закрылись.

Когда он их открыл, в них не было безумия, а только холодная, бездонная усталость. И боль. Такая древняя и глубокая, что страшно смотреть.

Губы шевельнулись.

— Че…го разо…ралась? — спросил миряк женским голосом, который шёл не из горла, а откуда-то глубже, из треснувших рёбер, из остывающих лёгких. Голос вырывался обрывками, со свистом, с хрипом — будто говорящую душили. И душили давно, так что она уже почти привыкла. — То…же хо…чешь красный сон?

— Про сны поговорим позже, — Крада чуть ослабила хватку, но волос не отпустила. — У меня их навалом, своих. Красные, синие, серо-буро-малиновые. Сейчас говори, как ты с Яриной связана? Кто ты?

Сущность в Горьке моргнула. Долго, медленно, словно веки весили по пуду каждое.

— Я… помню… — голос запнулся, увяз в чём-то липком. — Снег… помню. Красный. Ползла… по нему. Долго.

— Хорошо, — Крада чуть ослабила хватку. — Я поняла, что Ярина ползла по снегу. Потом-то куда делась?

Сущность в Горьке опять дёрнула тело, он выгнулся коротко дугой, тут же опал, и речь его, словно подправленная скрипом костей, прозвучала понятнее:

— Потом… снег кончился. Стало… твёрдо. И мокро. И тихо. Так тихо, что слышно, как лёд намерзает на костях.

— Ярина… в живе? — наконец-то спросила Крада прямо.

Травень дёрнулся, она почувствовала спиной, так туго натянулось напряжение. Он, казалось, даже дышать перестал.

То, что поселилось в Горьке, замолчало. И тело затихло, несколько мгновений не было слышно ни скрежета ногтей, ни стука пяток о гробовину. Вообще ничего, так долго, что Крада уже решила — ушла, растворилась в том скрипе мёрзлых ветвей и хрусте ледяной корки под ногами, о котором только что говорила. Ветер стих. Мухи перестали жужжать.

— И да, и нет, — наконец как бы нехотя произнёс тот самый тягучий, булькающий женский голос.

Крада слышала: всхлипнул Травень, но не оглянулась, побоялась упустить внимание сущности, говорящей из Горьки.

— Это как? — спросила Крада. — Ты можешь человеческими словами?

— Могу, — голос в Горьке окреп, налился горечью. — Могу. Только ты не обрадуешься.

— Я вообще редко радуюсь. Давай.

Горька вдруг вздохнул. Ровно, глубоко, как спящий. Из его полуоткрытого рта сквозь подсыхающую розовую пену выползла муха. Чёрная, жирная, с блестящими крыльями. Посидела на мочке, чистя лапки, перебралась на щеку. Крада уставилась на неё.

— Шиш поганый… — она начала о чём-то смутно догадываться. — А тело? Где оно?

Муха сорвалась с места, с противным звоном облетела вокруг головы девушки и спикировала обратно, прямо в раскрытый рот Горьки.

— Там… — булькнула внутри. — Где вода… мёрт… вая… те… чёт… Вспять… Тень… клюв…

— Нетеча? — поразилась Крада, тут же ухватив суть. — Гусь-камень?

И какой из пращуров её так удачно направил на эти мушиные похороны?

— Он… тень его… дышит…

Лицо Горьки