Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Муха по мухе, летите мух хоронить.

Какой-то мужик, видно, не из брезгливых, подскочил к гробу, поднимая над ним темное облако роя, выдернул из несчастного кляп.

Того внезапно затрясло, руки скрючились в судорогах, а спину выгнуло дугой. Крада не ожидала, что «живой покойник» тут же залает собакой, затем заблеет козой. Проблеявшись, «покойник» опять затих. Тело обмякло, судорога ушла. Слышны были только «потешные» причитания, которые все еще не уставали голосить девки. Остальные молча смотрели на происходящее, словно чего-то ожидали. И ведун вместе со всеми.

— Он сам рассказывал, что муху проглотил, поперхнулся, — решила основательно просветить Краду баба. — Точно в глотке гвоздь поперек встал, говорит. А потом, видишь что…

Баба покачала головой.

— В этом месяце еще трое так. Нормальные же были, люди как люди, а потом за ночь один за другим с глузду съезжали. И все одинаково — ходят по деревне, хохочут, кричат на разные голоса. Кто-то лаял, Доня — тот мяукал, а Лишка — конём ржал. Лишка в беспамятстве в омут сиганул, а до того, когда в себя приходил, рассказывал, что вдруг тоска смертная на него накатывала, заставляла смерти искать. Доню с крыши не успели снять — в лепёшку разбился. Силиса — та лаяла-лаяла, пока пена изо рта не пошла, в падучей шею и свернула. А тут намедни как раз Горька прибежал, весь белый, трясётся, говорит, что муху проглотил, и плохо ему. Ну, а через полчаса блеять начал, всякие слова выкрикивать. То ничего, нормальный. А потом как найдёт на него. Наш ведун Боговед и определил: трое ушли, этому тоже долго не жить. Какая-то тварь в муху вселяется и веселится по деревне. А как тот, в которого она подселилась, умрёт, сядет на забор и новую жертву поджидает.

Крада почувствовала, как больно сжал ее локоть откуда-то взявшийся Лынь. Шепнул одними губами:

— У них мор… Быстрее пойдем отсюда, — и потащил сквозь толпу, пробиваясь тараном.

Только народ уже не обращал на них внимания. Потому что связанный миряк вдруг, извернувшись, резко сел в измазанном медом гробу и отчетливо выкрикнул какую-то лишенную смысла нескладуху:

— Парень девку на погибель тащил, да сам себя и убил!

Волег на плече Крады дернулся, обескуражено обернулся, тут же спрятал клюв в перьях. Слова летели следом, жестко били в спины, подгоняя:

— Овца покорно шла, да погибель принесла…

Миряк жутко захохотал — сначала раскатистым басом, а затем зашелся визгливым бабским хихиканьем.

— Стой! — Крада уперлась. — Если мор, то мы в самой толпе побывали, успели заразиться.

Рыжий мужик средних лет, с которым они поравнялись, укоризненно покачал головой:

— Какой мор? Мор — это хворь общая, а миряком по очереди становятся. Те, что рот лишний раз широко разевают. На хулу или неправду. А мы на всякий случай еще после второго миряка всю селитьбу можжевельником обкурили. Не гони напрасно, рот закрой, а то и в самом деле муха залетит.

Крада поёжилась. Неприятно, что сейчас все прислушиваются и слышат их. Даже «покойный» сидел в жуткой, неестественной позе в липком гробу, словно влип в него, не шелохнется.

Если до этого на них обращали внимания только те, кому они отдавили ноги или толкнули в грудь, то сейчас все уже смотрели на выбирающихся из процессии Лыня и Краду. Она выругалась про себя поганым «шишем», так как получалось: из-за них прервался обряд, изгоняющий хворь.

— Подойди, — густым басом произнёс вдруг ведун, молчавший до сих пор, и Крада вздрогнула.

Именно таким голосом, перемежающимся с бабским, нёс свою околесицу «покойник». Она медленно, под прицелом множества глаз, поплелась к ведуну.

Боговед стоял, опираясь на посох, и молчал, словно давая понять тяжесть момента. Когда он наконец поднял глаза, в них не было ни гнева, ни страха, только привычная, въевшаяся в лицо озабоченность, как у мельника, у которого треснуло колесо в самый разгар помола.

— Сорвали обряд, — сказал он, и голос его звучал ровно, без упрёка. — Почему чужие на наше горе пришли да дело прервали? Вы откуда будете и по какой такой надобности через Закрутиху идёте, когда у нас такое творится, что и в страшном сне не привидится?

— Мы случайно, — от неловкости Крада громко шмыгнула носом, и стало ещё более неловко. — Мимо шли.

Она обернулась, ища поддержки в Лыне, но мусикей куда-то исчез. То ли сбежал, как всегда поступал в сложных ситуациях, то ли каким-то непонятным образом растворился в толпе.

— По своим делам, — добавила Крада.

Ведун смотрел. Сначала на её лицо, долго и пристально, будто вычитывал в морщинках у глаз и в напряжении губ что-то понятное только ему. Потом взгляд пополз вниз, к её рукам — чистым, без мозолей от сохи, но с парой тонких, едва заживших царапин от когтей Волега. Задержался на них. И наконец — поднялся к кречету. Волег встретил этот взгляд, лишь слегка взъерошив перья на загривке. Тихий, едва слышный шелест, похожий на предупреждающее шипение.

В воздухе что-то щёлкнуло, как замок, когда ключ поворачивается в скважине.

— Птица твоя не простая… И он, тот, что сидит в Горьке, именно к тебе обращался, — покачал головой ведун, и толпа подтвержающе загудела. Краде показалось, что даже обвиняюще. — Про парня и девку дело говорил?

— Дело, — кивнула, не став скрывать Крада. — Было такое дело, давно, правда. — Она успокаивающе погладила напряжённого Волега. — Быльём поросло, чего сейчас поминать?

Ведун Боговед медленно провёл ладонью по резному посоху, словно проверяя, крепко ли держится узор под пальцами. Взгляд его, тяжёлый и пристальный, не отпускал Краду. И среди этого тягостно нависшего молчания вдруг толпа зашевелилась, зашептала, будто ветер пробежал по сухой траве — не ахнула, а вся разом выдохнула сдавленное, хриплое «у-у-х».

Крада дернула головой к гробу.

Горька сидел, скрючившись в нечеловеческой позе, словно его кости забыли, как держать тело. Шея вывернута, подбородок уткнулся в ключицу. Глаза, затянутые желтоватой пленкой, смотрели в небо, но зрачки были сужены в точки, будто видели что‑то прямо перед собой, страшное и близкое. Изо рта, забитого медом и грязью, сочилась слюна, тягучая, как смола.

— Зашей-зашей-зашей рот, — зашептал он вдруг, голосом сухим, как шелест крыльев ночной бабочки. — Иглой черной, ниткой белой… А то муха влетит. Уже влетела. Жужжит. Ж-ж-ж-ж… в грудной клетке. Мясо ест. Оно теперь не твое.

Потом голос сорвался,